Допрос 18 марта 1917 бывшего царского министра внутренних дел А. Н. Хвостова

Содержание: Обстоятельства назначения Хвостова министром внутренних дел. Первая встреча с Распутиным. Знакомство Николая II с Хвостовым. Уход Хвостова из губернаторов в Государственную Думу. Борьба Хвостова с «немецким засильем». О фирме «Сименс и Шукерт» и др. О Маклакове, Щербатове и Николае II. Назначение Хвостова министром внутренних дел с тем, чтобы, по желанию царицы, товарищем его, заведующим полицией и охраняющим Распутина, был Белецкий. Подозрение о немецких происках в Царском Селе. Синдикат «общества русских строительных заводов». О международном банке. Осведомители Хвостова — Ратнер и Свешников. Обыск у Хвостова перед его смещением. Кружки «темных сил». Наблюдательные листки охранного отделения о Распутине. Комиссаров и охрана Распутина. О Белецком. Кружок Бурдукова. Манус, Мещерский, Вырубова, Бурдуков. Обложение с разных сторон императорской четы. Лица, которых ввел Хвостов в свое министерство. Характеристика России и губернаторов в частности. О Беляеве и контр-разведке. Общая характеристика кружка Бурдукова. Сазонов, как первый, пустивший в ход Распутина. Кружок Андроникова. «Ценность» кн. Андроникова. Адроников и Сухомлинов не поделили Распутина. Андроников и Бурдуков. Кружок Андроникова. Андроников и Распутин. Ради чего Андроников проводил Хвостова? Многообразие охраны Распутина. Манасевич-Мануйлов секретарь при Распутине. По повелению Николая II 24 агента охраняют Распутина. Секретари Распутина. Питирим. Антураж Распутина вел грязные дела, но в шпионаже Хвостовым уличен не был. Таинственные поездки Распутина с Манасевичем на военном автомобиле. Борьба Хвостова с Манасевичем. Вырубова и ее кружок. Доклады Хвостова Николаю II. О Распутине и Александре Федоровне. Обыск у Хвостова. Арест Васильчиковой. О Распутине, как «удобной педали» для немецкого шпионажа. Рубинштейн через Распутина наводит справки о наступлении. Отзывы Распутина о Николае II и его жене. Хвостов подбирает сотрудников. Политическая платформа распутинцев. Характеристика Александры Феодоровны. Распутин посылает Николая II открывать Государственную Думу. Братание Николая II с Распутиным и отставка Хвостова. Антураж императорской четы: Пален, Воейков, Фредерикс, Голицын. Николай II о своей независимости. Нилов. Саблин. Взгляд Воейкова на войну. О великой княгине Елисавете Федоровне. Отношение царских дочерей к Распутину. Попытки Хвостова отделаться от Распутина. Мастерское наблюдение Белецкого за Хвостовым. Инсценировка истории со Ржевским и покушением на Распутина. Роль Манасевича. Осипенко. Планы разделаться с Распутиным. О назначении [2]Штюрмера, Беляева и Трепова. Падение Хвостова. О Манасевиче-Мануйлове. Сближение Штюрмера с Манасевичем в Ярославле. О книге Манасевича и Риве с биографиями государственных людей. Роль Распутина в замене Поливанова Беляевым. О Белецком. Распутин и Николай II. Распутин и военные тайны. О назначении Беляева Александрой Федоровной. Александра Федоровна заботится о германских военнопленных. О слежке за Хвостовым. О салоне бар. Розен. Об «агентских листках» и об агентах. О филерских журналах, записочках и выписках и об их авторах. Андроников и Бурдуков. Еще об автомобиле Манасевича. О Курлове и Белецком. Кому вредил Распутин?


Председатель. — Алексей Николаевич, вы уже были допрошены один раз 15 марта — не правда ли?

Хвостов. — Да.

Председатель. — Вам известно, что вы в заседании Чрезвычайной Следственной Комиссии?

Хвостов. — Да.

Председатель. — Я просил бы вас, не стесняясь рамками допроса, который с вас снят, рассказать нам все, что вам известно и как члену Государственной Думы и по должности министра внутренних дел, — о действиях бывших министров и прочих высших должностных лиц, расследованием действий которых мы заняты. Нас интересует, конечно, и та тема, которую вы задели при показании, данном вами г. Коровиченко, т.-е. тема о тех кружках, которые стояли рядом с правительством или, быть может, позади его и оказывали известное влияние. Эта тема подлежит углублению… В частности, мы просим вас остановиться на следующем: в своей деятельности министра внутренних дел испытывали ли вы, и в какой мере, и при каких обстоятельствах, — давление этих кружков, о которых вы уже давали показание? Вот канва… Благоволите начать.

Хвостов. — Я должен доложить, что вполне подтверждаю все, уже данное мною в показании. В сущности, это показание я считаю своей обязанностью дать, при чем оно не касается дел должностных и вверенных мне по должности министра внутренних дел, а лишь того, что случалось узнавать по этому поводу и что не входило непосредственно в задачу министра внутренних дел…

Председатель. — Я не понял вашу мысль… У нас не может быть здесь никаких тайн: вы не только в праве, но вы обязаны показать нам абсолютно все то, что вы знаете.

Хвостов. — Кроме тех обязанностей, которые на меня возлагались по должности, я руководствовался долгом русского человека, потому что вопрос касался больного для меня места — я разумею вопрос о шпионаже…

Председатель. — Не расскажете ли вы в такой последовательности: при каких обстоятельствах вы были назначены министром внутренних дел? Это — сперва… [3]

Хвостов. — Может быть, вы мне разрешите взять более глубоко? Вы изволили сказать, что я должен показать то, что мне известно было раньше в качестве члена Государственной Думы… Уже издавна, в качестве члена Государственной Думы, я обратил внимание на немецкое влияние, которое, мне казалось, имелось в правительстве. Я занялся…

Председатель. — Вы когда обратили на это внимание?

Хвостов. — Еще членом Государственной Думы, почти в самом начале прибытия моего в Петроград — в 1912 году… До этого для меня, как служившего в провинции, те или другие влияния на петроградские сферы должны были оставаться в стороне… Единственный раз, когда мне пришлось встретиться с Распутиным, — это было в Нижнем Новгороде, когда я был губернатором. Ко мне приехал Распутин, мне в то время мало известный, о котором я слышал в виде толков, доходивших до провинции. Он предложил мне место министра внутренних дел. Было это, насколько я помню, — за неделю или дней за десять до убийства Столыпина. Я был удивлен его появлением, не придавал ему такого значения, какое впоследствии обнаружилось… Я крайне удивился возможности ухода Столыпина, так как в провинции нам казалось, что Столыпин — сила непререкаемая, нам казалось невозможным, чтобы он колебался, шатался или уходил… Распутин объявил мне, что он должен поговорить со мной, так как он послан, как он сказал, — «посмотреть мою душу»…

Председатель. — Кем послан?

Хвостов. — Неопределенно: из Царского послан — посмотреть мою душу… Это казалось мне, в то время непосвященному, несколько смешным, и я с ним поговорил шутовским образом, а потом, через несколько времени, я послал полицмейстера свезти его на вокзал. Распутин уехал…

Председатель. — Вы говорите, вам показалось странным, что это происходило еще при жизни министра внутренних дел, — вы выразили сомнение по этому поводу?

Хвостов. — Я выразил сомнение. Он сказал, что Столыпин должен уйти. Но, по правде сказать, я с ним серьезно не говорил… Я считал, что он одно из духовных развлечений в Царском Селе, но не считал серьезным, чтобы он мог иметь значение при назначении министров… Я знал, что в это время ко мне относился в высшей степени благосклонно бывший император Николай II… Его хорошие отношения ко мне завязались впервые, когда я был губернатором в Вологде и докладывал о возможности соединения вологодских рек с Сибирью чрез Урал. На это обстоятельство я, главным образом, напираю. Это его очень интересовало, я делал ему часто доклады, которые были более радужны, в смысле экономических перспектив, чем все остальное, что делалось в России в это время. Вот этим я обратил на себя его внимание… [4]В предпоследний раз, перед указанным приездом Распутина, я был принят государем сидя, что считалось высшим знаком благоволения. Разговор велся об общих предметах.

Председатель. — А когда в последний раз перед этим визитом Распутина вы были в Царском?

Хвостов. — Я с точностью не помню, но так месяца за полтора… Мне было известно от близких лиц, от иностранных посольств, что обо мне постоянно ведется разговор на охоте… Но этот самый приезд Распутина в высшей степени поразил меня, и я к нему отнесся не серьезно. После этого мне пришлось быть уже в Царском…

Председатель. — Алексей Николаевич, вы говорите, что ваше отношение к этому приезду было отрицательным; но это не избавляет нас от необходимости несколько подробнее остановиться на нем: только ли для этого приезжал Распутин?

Хвостов. — Исключительно для этого.

Председатель. — Какой еще разговор был между вами?

Хвостов. — Разговор исключительно этот. Он сказал: «Приехал посмотреть твою душу»…

Председатель. — Т.-е. только эти несколько слов?

Хвостов. — Он изъявил еще желание посмотреть мою семью… Моей семьи еще не было… Я считал излишним вводить его в мою семью. Я не серьезно к этому отнесся… Тут была ярмарка: она кончалась. Мне было не до того, чтобы беседовать с ним. Я отнесся к этому в высшей степени легко… Когда, через месяц после этого, я приехал сюда, то я увидел ко мне совершенно обратное отношение. Я был принят в высшей степени неприязненно, в высшей степени сухо, что, после предшествующих приемов, мне показалось неособенно приятным. Это послужило основанием тому, что тогда казалось странным: я ушел из губернии, пошел в Государственную Думу… Уйти я сразу не мог, прошло порядочное время, около года: но во всяком случае, в этот промежуток времени, я делал все возможное, чтобы попасть в Государственную Думу по Орловской губернии, и уже все мои мысли были за то, чтобы уйти, — видя, что здесь мне отрезаны все дальнейшие пути…

Председатель. — Что же, уезжая, Распутин какие-нибудь угрозы делал по вашему адресу?

Хвостов. — Болтал по обыкновению: говорил, что он уже обо мне послал телеграмму.

Председатель. — Какого содержания?

Хвостов. — Содержания совершенно не помню в подробностях… Мне потом достали текст (всегда на почте есть свои люди, которые сообщают потом подробное содержание). Но я текста не помню.

Председатель. — Приблизительно, какого содержания? [5]

Хвостов. — Отрицательное ко мне отношение… Что-то такое: «Хотя бог на нем почиет, но чего-то не достает»…

Председатель. — Скажите еще: он вам говорил, от чьего имени из Царского Села он являлся — от отрекшегося государя или от государыни?

Хвостов. — Он прямо сказал: от отрекшегося государя.

Председатель. — А телеграмму кому он послал?

Хвостов. — Он послал телеграмму — адреса я не видел, но кажется, Вырубовой (потому что через нее шел доклад)… Этот эпизод очень короткий. Я привел его для того, чтобы показать, когда состоялась наша первая встреча… После этого, когда я попал в Государственную Думу, то, ближе сталкиваясь со всеми обстоятельствами, будучи обижен тем фактом, что мне пришлось уйти, — одним словом, задетый этим фактом, — я естественно занялся, главным образом, выяснением вопроса о Распутине, т.-е. насколько влиятелен он и насколько другие люди имеют влияние на царскую Ставку, — потому что, у кого что болит, тот про то и говорит! Раз это связано с моим уходом, со всем этим, моя мысль заставила меня вникнуть в это ближе, чем это диктовалось интересами гражданина или вообще русского человека… Здесь я стал до некоторой степени убеждаться, что существует влияние… Но в то время Распутина то высылали, или он оставлялся по настоянию нескольких лиц, то он опять возвращался… И как-то (не помню через кого именно) я имел сведения, что обо мне говорили: что он ругал меня, поносил меня. Это еще более усилило во мне недовольство… Скоро наступила война, и я занялся немецким шпионажем и немецким засилием. Этот вопрос меня в высшей степени заинтересовал. Когда я собрал некоторые сведения, мне пришлось, по этому поводу, говорить — сначала о синдикатах, которые были замаскированным немецким капиталом, затем я говорил о немецком засилии прямом — не замаскированном… По поводу моей речи о немецком засилии я стал получать много писем, многие приходили и знакомились со мной. Я познакомился практически с новым кругом лиц, до тех пор совершенно мало мне известным. Из этого знакомства я вынес впечатление, что мне еще раз придется говорить в Государственной Думе, и мною еще был намечен вопрос о немецком капитале и, главным образом, о русской электрической промышленности, так как из разговоров которые велись разными лицами, я убедился, что около этой электрической промышленности зарыт немецкий капитал, который влиял косвенно на шпионаж.

Апушкин. — Вы познакомились с немецким капиталом в русской электрической промышленности; вам не приходилось, в связи с этим вопросом, слышать фамилию Эйснера?

Хвостов. — Нет… Тут столько фамилий, в связи с электрической промышленностью, что всех не запомнишь… Меня еще [6]интересовали военные заказы, которые делались: трубочки и запальники, которые исполнялись разными электрическими фирмами — «Сименс и Шукерт», «Сименс и Гальске» и «Всеобщей Компанией электрической промышленности»… Я делал расчеты, сколько и когда получили они заказов… Когда заказы эти ими не представлялись, то за это ничего им не было, никаких штрафов они не платили. Ручаться за эти сведения я не могу, потому что доставлялись они частными лицами… Но, проверив их, устранив факты, которые представлялись неправдоподобными, несколько фактов оставил для себя, с которыми я должен был выступить впоследствии… В этот промежуток времени случился поворот по отношению ко мне в Царском Селе со стороны отрекшегося императора. Дело в том, что он продолжал относиться ко мне безразлично; но тут был Маклаков, к которому он относился очень хорошо. Я оставался совершенно в стороне. Но потом обстоятельства… кажется, не он сам назначил, а обстоятельства заставили его назначить Щербатова, с которым, повидимому, у него ничего общего не было!… После Маклакова у него не было человека, на которого он мог бы опереться, который ему был бы симпатичен. На Щербатова было какое-то недовольство, и здесь опять он стал вспоминать обо мне. Об этом я слышал косвенно — опять таки через нескольких иностранцев…

Председатель. — Вы не можете сказать, через кого?

Хвостов. — Точно не могу сказать, — не помню… Но косвенно очень многие передавали… Одна старая дама великосветского кружка передавала мне, что об этом говорили у английского посла, что, будучи во флоте, бывший император обо мне вспоминал. Я особенно в это не углублялся, но так или иначе, мне было известно, что там относятся ко мне более или менее хорошо. Потом мне стало известно, что бывшая императрица не дает своего согласия на мое назначение — в виду того, что я проштрафился тогда и не успел искупить свои вины относительно отъезда Распутина.

Председатель. — Вы говорите, как о деле обычном, для вас естественном, — что императрица не дает согласия: что же? Вы об этом знали? С каких пор вы стали знать, что не император, а императрица?

Хвостов. — Когда я приехал в Петроград и стал ближе узнавать о Распутине, я знал тогда то, что было более или менее тогда достоянием всех…

Председатель. — Но будьте добры вкратце сказать: вы с достаточной твердостью это установили?

Хвостов. — Это я уже потом твердо установил. Я исторически подхожу к этому предмету…

Апушкин. — Вы ставите возвращение к вам некоторого внимания со стороны бывшего государя в связи с вашим интересом к электрической промышленности и прочим предприятиям? [7]

Хвостов. — Я ставлю это в связь с тем, что ушел Маклаков, который увеселял двор, и явился Щербатов, с которым ему было скучно.

Апушкин. — А другие лица не могли заинтересовать двор вами?

Хвостов. — Я лично ставил такую связь: государь мне сказал, что он обратил внимание и с жадным интересом следил за моими речами. Моя речь о немецком засилии его заинтересовала.

Это личное мое впечатление. Речь моя была сказана в мае 1915 г. Если бы только моя речь, то сразу я был бы вызван и назначен. (Так мне, по крайней мере, казалось, может быть, другие думают иначе: впечатления разные бывают)… В мае был Маклаков, в июне Маклаков ушел: был назначен Щербатов. Я начал получать сведения, что царь мною интересуется, в июне месяце. В это время, приблизительно летом, я почувствовал переворот: мне стало известно, что, опять таки, если я там не был принят, то этому, будто бы, мешает Распутин и что Александра Федоровна не была согласна. Впоследствии мне удалось узнать (я расшифровал), что был разговор; но Александра Федоровна не особенно сочувствовала моему назначению. Но после того бывший государь ей сказал, чтобы она меня приняла, и она меня приняла, и уже после того, как она меня приняла, она дала согласие на мое назначение. Как я потом узнал из источников третьестепенных, идущих от Распутина, она дала свое согласие с тем условием, чтобы товарищем министра внутренних дел, заведующим полицией и охраняющим Распутина, был назначен сенатор Белецкий. Это мне стало известно более точным образом — агентурным путем — потом, когда я стал министром внутренних дел… Я решил принять предложение, которое мною было получено. В самом начале я был вызван государем поговорить о текущих делах. Он мне ни слова не сказал о моем назначении, говорил о текущих делах, говорил, что читал мои речи, — вполне со мной согласен; говорил об общем положении вещей, — говорил долго… Потом простился со мной и сказал, что будет с большим интересом читать мои речи в Государственной Думе. Когда он говорил со мной, у него уже было написано письмо Горемыкину, потому что в тот же день, когда я приехал домой, Горемыкин получил приказ, в котором было сказано, что меня назначили министром внутренних дел… Таким образом, он говорил одно, а на деле уже было решено другое, — и разговор о моих будущих речах был просто приятным разговором… Так как я мало интересовался вопросами чисто полицейского характера, я считал, что мне гораздо удобнее, если будет лицо, всецело ответственное, которое будет охранять Царское Село; будучи совершенно незнаком с этим делом, я боялся брать на себя охрану Царского Села и был очень доволен, что на другом лице будет лежать эта обязанность. Я думал, что благодаря обходному движению (всякий человек думает, что ему удастся [8]сделать больше, чем он потом сделает) — я думал, что если прибегну к обходному движению, несмотря на эту охрану, мне удастся добиться чего-нибудь по выяснению этих кружков, которые меня интересовали, и относительно Распутина… Но это было самомнение, которое свойственно каждому человеку: на самом деле вышло несколько иначе… Когда я был назначен, у меня явилась масса других дел. А, кроме того, я, главным образом, заинтересовался выяснением того, что мне казалось загадочным, что казалось невыясненным, и находил нужным все это расшифровать и разгадать… Я стал последовательно изучать все кружки, которые так или иначе окружали немецкий капитал. Мое представление было следующее: в целях завоевания — может быть, я ошибался, но мне казалось, что в целях завоевания России, — Вильгельм отправлял капиталы: и цель эта была политической, а не только экономической…

Председатель. — Простите, одну минуту… Когда вы представлялись бывшей государыне, она вам не говорила о предстоящем назначении и не поставила вам некоторых условий?

Хвостов. — Нет, она только сказала: «Вас очень хвалит государь, о вас он говорит много приятных слов!…»

Но то, что она говорила, это были только любезные слова. Она говорила: «Я — с удовольствием, — рада вас видеть назначенным… Но мне бы хотелось — это мое желание, — вы, может быть, удовлетворите его, с своей стороны представив сенатора Белецкого в свои товарищи?…» Но это она говорила мягко, кругло… Она не говорила: если не согласитесь, то я не соглашусь на ваше назначение… Это было сказано в дипломатической форме. Было сказано: «Я буду приветствовать ваше назначение, буду очень рада, но вы, с своей стороны, сделаете мне удовольствие, и мы тогда будем спокойны, потому что — вы сами понимаете — мы находимся в постоянном волнении и нам приятно, чтобы опытный человек охранял нас… Вы — в смысле охраны — не особенно сведущи…» Одним словом, все это было сказано в мягкой форме…

Председатель. — В то время, как государь на приеме вам не говорил о назначении вас министром, в это же время, в мягкой форме, бывшая императрица говорила с вами о назначении вас министром, поставив условием назначение вашим товарищем Белецкого?

Хвостов. — Бывшая императрица говорила: «Мы уйти никуда не можем, а вот вы можете уйти, и нам было бы желательно, для вашего спокойствия, чтобы был опытный человек, который бы охранял нас…» Теперь я возвращаюсь опять к немецкому капиталу. Мне казалось, что этот немецкий капитал ведет завоевание, одновременно политическое и экономическое, и идет различными формами: заграницей устраиваются общества, — электрические, металлургические и пр., которые имеют свои филиальные [9]отделения здесь, чтобы доходы все шли туда и не проживались здесь, а распределялись там среди держателей их акций… Мне казалось, что для охраны этого немецкого капитала существует связь между лицами, которые владеют большею частью немецких капиталов и которые работают при помощи этих капиталов и получают дивиденд: это директора банков, которые получают 500-тысячные оклады, — очевидно, не за свой труд, а за какую-нибудь политическую миссию!… Потом, рядом с этим, для того, чтобы охранять в России капиталы, одних банковых людей достаточно, и тут является влияние на чиновничество, на известный ряд чиновников, которые действуют — в силу ли своего родства, а, может быть, — ради выгоды… Потому-то им необходима придворная охрана, которая может влиять на Царское Село. Для этого, так или иначе, они должны заполучить некоторых из придворных лиц, а не тех, которые не имеют никакого значения… Кроме того, тут обратила мое внимание группа остзейского дворянства, которая имеет близкую связь с так называемыми «кругами» или «партиями» при дворе, которые с малолетства получают придворные чины и высокие звания, которые получаются обыкновенно через двадцать-тридцать лет службы…

Председатель. — Обратило ли на себя ваше внимание то обстоятельство, что для охраны этого капитала нужен, опять таки в интересах сохранения этого капитала, чисто военный шпионаж?

Хвостов. — Я и говорю, что для охраны немецкого капитала во время войны мне казался необходимым военный шпионаж, который и существовал в действительности… Первое мое внимание было обращено — еще когда я был в Государственной Думе (как я уже показывал, и это, кажется, записано в моем показании) — на историю воссоздания русского флота… Мое внимание обратила на себя ревизия сенатора Нейдгарта… После моей речи о синдикатах я имел случай получить от одного лица всеподданнейшую докладную записку Нейдгарта — сводку о данных его ревизии. В этой всеподданнейшей докладной записке Нейдгарт указывал на существование синдиката судостроительных операций, который образовало «Общество русских судостроительных заводов» вместе с разными немецкими фирмами, например, Виккерс и др… Смысл этого синдиката был тот, чтобы отдельные фирмы не могли брать дешевле тех цен, которые назначит это «Русское Судостроительное Общество». При чем в синдикате было сказано откровенно, что прибыль должна быть чуть ли не 100% — ровно» рубль на рубль! Нейдгарт находил, что раз существует синдикат, который себе гарантирует 100%, это является помехой для воссоздания флота, потому что, если Государственная Дума ассигнует 500 миллионов или один миллиард, то можно было сто кораблей построить; а при таких условиях, что нужно нажить рубль на рубль, можно построить только 50, т.-е. вдвое меньше… [10]Нейдгарт находил необходимым чуть ли не предать военному суду деятелей этого синдиката… Это меня заинтересовало, и когда я стал ближе подходить к этому вопросу, то оказалось, что «Русское Судостроительное Общество» финансируется… Синдикат устраивается так: несколько обществ назначают условия относительно технических средств постройки: одни дают патенты на оборону, другие патенты на миноносцы… Но необходимо, чтобы банковые учреждения финансировали это предприятие. Взялся финансировать их «Международный банк». Когда я ближе подошел к «Международному банку», то выяснилось, что за месяц до войны главным акционером банка был Ландсгаузен[*], который имел огромное количество паев этого «Международного банка»… Мне один знакомый принес отчет собрания, где, до войны, свободно печаталось, кто сколько паев представил, — и было синим карандашом подчеркнуто: фамилия Ландсгаузен — столько-то… У него было больше, чем у остальных… Меня спросили: как мог Ландсгаузен или тот же «Международный банк» до 1912—13 г. руководить воссозданием этого флота?… Я заинтересовался, кто является представителем… Оказалось — австрийский подданный — Заруба! Меня это поразило тем более, что, как потом оказалось, этот австрийский подданный отбыл за границу со всеми секретами, вместе с двумя директорами этого банка: Шульцем и другим — фамилию я его не помню, — но оба оказались иностранными подданными…

Председатель. — А вами была прослежена связь между этим «Русским обществом судостроительных заводов» и какими-нибудь придворными или безответственными кружками?

Хвостов. — Нет, этого я не прослеживал… В данном случае я следил только за «Международным банком», и тут мне представилась странной связь «Русского Общества» через Зарубу, который был австрийский подданный… Затем меня интересовали электрические предприятия. Мне давали справки: когда заказывали столько-то фирме «Сименс и Гальске», и они в срок не исполняли, то неустойка с них не взыскивалась, а перекладывалась на дальнейшее; когда же другие фирмы, более русские, пробовали выполнять такие заказы, с них взыскивалась неустойка, и им не давали дальнейших заказов…

Председатель. — Раз вы интересовались этим вопросом, не останавливались ли вы на том, кто стоит за акционерами этих банков: не было ли там членов из безответственных кругов?

Хвостов. — Я пробовал всячески подходить к этому, но видел, что всякие попытки напрасны… Например, я интересовался «Электрическим Обществом 1886 г.», но все попытки мои коснуться этого общества сейчас же пресекались…

Председатель. — Что же вы не пытались этот факт расшифровать? [11]

Хвостов. — Для меня было ясно, что здесь что-то неладно… Я пытался узнать, что именно? — но ничего узнать не удалось! Но все-таки я могу назвать двух лиц, которые давали мне ценный материал по этому делу: это Павел Ратнер, известный электрический деятель, задержанный заграницей: он явился ко мне и, будучи совершенно разных взглядов и убеждений со мной, передал мне эпизод, как его задержал во время войны в Берлине директор «Дейтч-Банка». Последний просматривал списки и вредных для немецкой промышленности лиц задерживали. Другой — был профессор Свешников…

Председатель. — Вы говорите: ваши попытки бороться с этим влиянием всякий раз пресекались. Не можете ли вы назвать конкретный случай, когда ваша попытка была пресечена и кем?

Хвостов. — Ко мне приехал Свешников, когда я был министром внутренних дел, и заявил мне категорически, что такой-то немецкий деятель объявил, что так как я начал поход против «Электрического Общества» и туда назначил своим представителем Шадурского, который ведет себя неприлично (с их точки зрения), то я выскочу вон…

Председатель. — Кого вы назначили?

Хвостов. — Шадурского, который, как судебный человек, взялся за это дело и был моих взглядов. Я ему указал на необходимость борьбы. Когда приехал Свешников и сказал, что «ваш представитель ведет себя неприлично», то я попробовал назначить двух представителей в эту комиссию «Общества 1886 года»…

Председатель. — Что же именно вам сказал Свешников?

Хвостов. — Он сказал, что немцы говорят, что «вы вылетите вон, потому что вы пошли дурным путем», — но так как он сообщал и раньше разные сказки, то я подумал, что он шутит… Я пробовал послать туда Ратнера, специалиста (а Шадурский не владеет техническими знаниями), но князь Шаховской, бывший министр, категорически мне отказал и вошел в спор с советом министров. Министр внутренних дел не имеет, дескать, права иметь двух представителей… А почему я не имел права? — Один представитель с правом голоса — для юридических соображений, а другой для чисто технических… Мне, однако, в этом отказали. Поэтому Шадурскому было трудно спорить по этому вопросу. Ратнеру сказали, что он остается в Берлине. Он был потрясен. (Он был директором «Электро-передачи», которая основывалась на американский капитал и имела целью использовать силу финляндских водопадов.) Когда Ратнера задержали в Берлине, сюда дают приказ экстренно созвать собрание общества «Электро-передачи»; Ратнера выкидывают вон из директоров, и без него постановляют возвратить всем американцам капитал, как ненужный, и, таким образом, использование водопадов не состоялось, а арендует их немецкое общество… Все это ясно. [12]

Председатель. — У вас был прежде отдельный экземпляр записки Нейдгарта, — а теперь он в вашем распоряжении?

Хвостов. — Я не могу его найти… Может быть, он где-нибудь у меня спрятан. Но у меня, при моем уходе, был произведен обыск. А ранее — в виду того, что у меня имелись документы Распутина, — меня предупреждали, что я должен все, что касалось Распутина, передать или уничтожить, — иначе все будет пересмотрено: будет обыск… В это время я уничтожил все документы и даже частные, домашние счета пришлось рвать… При чем с меня взяли подписку, которую с министров не берут, что у меня — такого-то — ни одной строчки о Распутине не остается…

Председатель. — Кто вам об этом заявил?

Хвостов. — Ко мне явился сам Штюрмер и передал высочайшее повеление о том, что я должен все вернуть…

Председатель. — Изустное высочайшее повеление?

Хвостов. — Да… И взял расписку…

Председатель. — Так что вы лично ему передали документы?

Хвостов. — Большая часть была уничтожена, а часть — ему передана… Но он ничего не имел против того, чтобы я уничтожил… Я боялся, что у меня нечаянно будет что-нибудь дома, в ящиках…

Председатель. — К этому мы вернемся позже, а теперь позвольте просить вас продолжать о кружках.

Хвостов. — Когда я подошел к немецкому капиталу и впервые узнал в Совете Министров о том, что нельзя иметь двух представителей, что вопрос этот тормозится в Совете Министров и там не пройдет, я стал интересоваться кружками, которые влияют на Царское Село, думая установить ту связь, о которой вы спрашивали. Мне удалось напасть на несколько кружков. Одним из влиятельных кружков был кружок Бадмаева.

Председатель. — Из кого он состоял?

Хвостов. — Там были разные личности… Выяснилось, что ему пишут из Царского и что он пишет, что близок с дворцом, имеет связь…

Председатель. — Кто ему пишет?

Хвостов. — Мне удалось выяснить, что тот кружок, который имеет постоянную корреспонденцию, ему пишет… Конечно, все это шло не от бывшего государя, а, главным образом, от Александры Федоровны. Никого не интересовало, кто пишет Николаю II, а интересовало, кто пишет Александре Федоровне, потому что она руководила этим делом, а он находился под ее влиянием…

Председатель. — Вы можете характеризовать деятельность этого, кружка? Вам удалось установить, из кого состоял этот кружок? [13]

Хвостов. — Там были разные личности… Был Курлов… Когда я являлся с докладом, меня интересовало, кто может класть палки в колеса… Например, я явился с 12—13 законопроектами о коренных реформах в Остзейском крае. Положим, они не проходят — меня интересует: почему? Интересует: почему освобождаются пасторы?… Или тот или другой вопрос политического характера, в отношении немецкого засилия: почему тот или другой вопрос пройдет или не пройдет?… Для этого мне нужно было знать всю географию, мне нужно было знать, сколько этих кружков, кто корреспондирует и в какой мере нужно было заткнуть рот…

Председатель. — Это скорее история, чем география…

Хвостов. — Так как это меня интересовало, я узнал, что Бадмаева трогать нельзя…

Председатель. — Почему?

Хвостов. — Потому, что он корреспондировал с Царским Селом. Я знал, что там бывал Курлов и градоначальник Балк…

Председатель. — Назовите еще кого-нибудь.

Хвостов. — Впоследствии у него бывал Протопопов, но не при мне. От Бадмаева доставлялось вино Распутину. У Бадмаева лечились разные лица — там был разный сбор… Из ярких лиц я не помню никого: крупных имен там не было… Относительно Беляева я не помню, был там он или нет…

Смиттен. — По вопросу о том, что Бадмаев находился вне досягаемости и вы не могли его арестовать, вы получили какое-нибудь приказание из Царского Села, чтобы его «не трогать», или у вас только сложилось такое впечатление?

Хвостов. — Это было мое впечатление… Мне было известно, что он писал туда и что ему писали; что он знает многое о том, что делается в этих кружках… Но категорического я ничего оттуда не получал: это было только мое впечатление… Мне там никто ни слова не говорил о Бадмаеве, никакого разговора не было о нем…

Председатель. — Для вас приблизительно выяснилась деятельность этого кружка?

Хвостов. — В кружок Бадмаева я не проник, хотя и хотел проникнуть, и поэтому ничего не могу сказать… Это был кружок, наименее меня интересовавший. Я ни разу лично его не принял, потому что я мало им интересовался…

Мне казалось, что этот кружок не имеет связи с «Электрическим Обществом» и немецким капиталом, которые меня, главным образом, интересовали… Потом был кружок Бурдукова…

Соколов. — Митрополит Питирим принадлежал к этому кружку?

Хвостов. — Я не знаю.

Соколов. — Так как вы за Распутиным очень хорошо следили, вы не знаете: Распутин посещал Бадмаева? Если ваши агенты [14]доводили его до квартиры Бадмаева, не могли они установить лиц, с которыми он там встречался?

Хвостов. — Нет…

Соколов. — Вы сами туда не проникли, но, может быть, там был кто-нибудь из ваших знакомых?

Хвостов. — Из знакомых тоже никто не был…

Соколов. — Может быть, вы знаете, какие там возбуждались вопросы: был ли это политический салон?

Хвостов. — До меня доходили сведения, которые проверить я не мог…

Соколов. — Чем вы объясняете возможность для Бадмаева переписываться с Царским Селом? Как возникла эта переписка и почему императрица или ее дочери вступили в эту переписку?

Хвостов. — Я думаю, что Распутин говорил, что он хороший доктор.

Соколов. — Вы думаете, что эта связь установлена Распутиным? Где Распутин познакомился?

Хвостов. — Я знаю, что Бадмаев бывал у Распутина на Гороховой…

Соколов. — Значит, не только Распутин бывал у Бадмаева, но и Бадмаев бывал у Распутина.

Хвостов. — Я интересовался, кто первый пошел…

Председатель. — Донесения ваших агентов об этом кружке — о том, кто там бывал, — вероятно, имелись у вас в письменной форме?

Хвостов. — Все донесения в письменной форме были сожжены…

Председатель. — Но это были вторые экземпляры?

Хвостов. — Нет, это были оригиналы.

Председатель. — Где они были?

Хвостов. — До ухода Белецкого, листки охранного отделения, «наблюдательные листки» Распутина мне не представлялись… С наблюдательными листками Распутина, которые велись охранным отделением, я познакомился при приеме должности от Белецкого, когда мне было дано все дело о Распутине, т.-е. тогда, когда я должен был принять на себя все это дело. А до этого я даже начальника охранного отделения не видел, чтобы не вышло двоевластия…

Председатель. — А за кружком Бадмаева вы сами установили наблюдение?

Хвостов. — Я сам установил…

Председатель. — Вторые экземпляры этих листков где были?

Хвостов. — Вторых экземпляров не было.

Председатель. — Кто же эти лица, которые по вашему поручению наблюдали за кружком Бадмаева?

Хвостов. — Были некоторые лица: одно время мне рассказывал тот же Комиссаров о Бадмаеве… [15]

Председатель. — Комиссаров не был тем лицом, через которое вы наблюдали за Бадмаевым?

Хвостов. — За Бадмаевым я, в настоящем смысле слова, не наблюдал… Я ограничился двумя-тремя расспросами. Мне рассказывали, — я не помню кто… Была одна дама, которая случайно встретила такого-то, другого-то в кружке Бадмаева… И потом, вообще, о нем были общие разговоры, но меня они не интересовали, я не углублялся и не приставлял специальных лиц — агентов.

Председатель. — Но вы заявляете, что через некоторых лиц вы наблюдали?

Хвостов. — Через некоторых лиц, например, через Комиссарова: он был членом кружка, был вхож…

Соколов. — Вы упоминали, что составлялись записки, листки; кто составлял эти листки?

Хвостов. — Чаще всего те лица, которые составляли охрану Распутина, может быть, и Комиссаров… Я должен заявить, что у меня не было специальной агентуры о Бадмаеве.

Председатель. — Вы сказали, что дубликатов не было: а эти листки вы потом уничтожили?

Хвостов. — Были листки о Распутине, а о Бадмаеве специальных листков не было.

Соколов. — Может быть вы расскажете, что вам говорил Комиссаров… Он рассказывал, не как внешний филер-наблюдатель, а как присутствующий?

Хвостов. — Комиссаров — в высшей степени талантливый, способный комик, и просто рассказывал, с точки зрения комической для меня… А потом будет видно, что Комиссаров дальше меня предал: выдал тайны, которые я ему поручил к исполнению… Относительно Распутина я не могу ему доверять всецело. Но он в комических тонах передавал разные анекдотические эпизоды, — я точно вспомнить не могу то, что он говорил… Помню, что в комических тонах рассказывал о Распутине… Бадмаев пытался даже ко мне притти, но я не захотел его принимать… Если бы я придавал ему большое значение, я его бы принял и сам постарался бы проникнуть в кружок, чтобы узнать, что и как… Я нисколько не углублялся, может быть ошибочно, но считал, что он валяет дурака…

Соколов. — Вы наблюдали через Комиссарова и отдельных лиц, вы установили факт переписки между Бадмаевым и Царским Селом. Вы, вероятно, интересовались не только фактом переписки, но и содержанием этой переписки?

Хвостов. — Вот этого я не трогал. Я не мог следить за всем… Бог с ним, пускай сидит себе!… Я только иногда комические эпизоды узнавал…

Соколов. — В ваших руках не было писем к Бадмаеву или от Бадмаева? [16]

Хвостов. — Нет. Мне в высшей степени трудно было делать наблюдения, потому что наблюдение было в руках человека, охранявшего эти кружки — каким был Белецкий. Раз все наблюдение и филерское охранное отделение ему подчинено, — ведь меня может совершенно запутать, если я сам начну наблюдать… Отрывочные сведения могли быть у меня через случайных лиц или через знакомых, проникнувших во многие кружки… Повторяю: ошибочно или нет, но я за Бадмаевым не пытался наблюдать; это меня менее интересовало, чем другое… Если бы я знал, что будет вопрос о шпионаже наверху или что-нибудь в этом роде, то я, может быть заинтересовался бы… Я думал: бог с ним! — если он шарлатан, то шарлатан…

Председатель. — Значит, Белецкий охранял этот кружок?

Хвостов. — Он охранял все кружки. Но меня этот кружок интересовал менее других. Мне почему-то казалось, что между ним и «Электрическим Обществом», которое меня интересовало, нет связи. Почему мне так казалось — не могу сказать. Это было мое впечатление…

Смиттен. — Что вы имеете в виду под словом «охрана»? Эти кружки находились под наблюдением агентов Белецкого или охранного отделения, или они охраняли, обеспечивали безопасность известных лиц?

Хвостов. — Я могу твердо сказать, что это касалось охраны обеспечения личности — относительно Распутина…

Председатель. — Еще один вопрос: когда Белецкий ушел, вы имели возможность получить листки о наблюдении за Распутиным? Вы не можете сказать, — в департаменте полиции был особый отдел, какая-нибудь часть, которой была поручена охрана Распутина?

Хвостов. — Нет, департамент полиции не охранял: это было в охранном отделении, как это мне потом удалось выяснить. После того, как Белецкий ушел, я был всего 10 дней, и первое, что удалось сделать, — это добиться его назначения в Сибирь. Первое, что я предложил начальнику охранного отделения, — дать мне то, что мне было недоступно раньше…

Председатель. — Это вы изложите, когда вы перейдете к кружку Распутина, как центральному… Благоволите рассказать о других кружках.

Хвостов. — Потом был кружок Бурдукова, кн. Андроникова, кружок Вырубовой…

Председатель. — Расскажите про кружок Бурдукова.

Хвостов. — Я иду по степени меньшего их значения, в моих глазах, — по степени их меньшего значения для меня… Я коснусь кружка Бурдукова, в который я сам даже не стал проникать. Ведь не разорваться же: надо дело делать, не только же об этом думать!… Относительно кружка Бурдукова должен сказать, что там был известный финансист Манус — очень богатый человек… [17]Он имел «Российское транспортное общество» и другие российские промышленные общества… Это «Транспортное общество» обратило на меня свое внимание потому, что там было много немецкого капитала. Поэтому я обратил внимание на это «Транспортное общество» и на разные перевозки: нет ли там какого-нибудь немецкого шпионажа? Вот этот Манус казался тогда человеком довольно подозрительным… Манус участвовал раньше в кружке кн. Мещерского, и на его деньги отчасти издавался даже «Гражданин». (Как говорят, он сам писал под псевдонимом «Зеленый».) Меня поразило, что некоторые телеграммы в Царское Село, которые посылались и которые иногда мне попадали в руки (я говорю: «иногда», потому что перлюстрация почтовой станции была в руках Белецкого, так что мне удавалось только урывками от кого-нибудь получать, — если кто хотел выслужиться, например)… Таким образом, за подписью «Зеленого» были получены в Царском Селе телеграммы к Вырубовой, которая передавала их во дворец. Так как меня заинтересовал «Зеленый», т.-е. псевдоним Мануса, я и выяснил, что он имел близкие отношения к Бурдукову: он помогает ему и держит на большом жалованьи — не за его труды, а для того, чтобы проводить его дела, как мне казалось… Потому что едва ли Бурдуков способен был на какой-нибудь серьезный труд и на какие-нибудь коммерческие дела!… Мне казалось, Манус держит Бурдукова для того, чтобы посылать его по разным делам; коммерческие люди любят оставаться в тени, и Манус, как коммерческий человек, посылал всюду Бурдукова… Вот этот самый Бурдуков корреспондировал с лицами, которые имели в Царском вес: это были Нилов и Саблин (Нилов влиял на государя, как известно, а Саблин — на Александру Федоровну). И вот, некоторые лица приносили мне такую перлюстрацию… Обычно перлюстрация шла к Белецкому, а потом — частью — попадала ко мне: то, что Белецкий считал нужным мне давать… Помимо Белецкого, один из желавших выслужиться принес мне записку такого содержания; из записки я узнал, что Манус (знали[*] его Игнатием Порфировичем) получил от Саблина следующее письмо: «Вы, Игнатий Порфирович, мне не приказывайте ругать Барка: вы три дня тому назад приказывали хвалить его, — я его хвалил… Как же возможно сразу его ругать?». Вот такого содержания была записка. Я стал расследовать, и выяснилось, что дела проводятся Бурдуковым: с одной стороны он действует через Саблина и Нилова, а с другой стороны — через Распутина… Такое было с разных сторон обложение: если какое-нибудь дело нужно было провести, — с одной стороны, скажет Распутин пророчески, что так надо. А с другой стороны, Александре Федоровне скажет один, другой — Николаю II… И дело может быть проведено…

Родичев. — Вы можете сказать, какие дела могли быть проведены через Бурдукова? [18]

Хвостов. — Маленькие дела… Все дела, большею частью, коммерческие: право жительства, постройки каких-нибудь сухарных фабрик… Это меня не интересовало. Меня интересовало «Электрическое общество», а сухарные фабрики и др. — бог с ними совсем!… Я знал, что там бывал Белецкий и другие лица…

Апушкин. — Вот, вы говорили по поводу сухарной фабрики: это имело отношение к нуждам армии… В связи с этим, не бывал ли там кто из Военного Министерства: ген. Сухомлинов, например, — не помните? — или вообще из чинов Военного Министерства?

Хвостов. — Не помню… Я установил, что такой кружок есть. Для меня это было ясно. Я считал: пускай себе проводят дела… Я ведь всего был пять месяцев…

Председатель. — А Мануйлов-Манасевич бывал у Бурдукова?

Хвостов. — Не могу вспомнить…

Руднев. — Вы, как министр внутренних дел, не могли заниматься мелкими делами. Но не поручали ли вы какому-нибудь помощнику выяснить все эти дела?

Хвостов. — Нет, не поручал. Оттого у меня такие отрывочные сведения, что я не мог никому поручать… Только по уходе Белецкого я набрал несколько лиц, которым мог давать поручения. Таких лиц, которые могли установить сношения с Царским Селом, у меня не было…

Руднев. — Когда вы вступили в Министерство Внутренних Дел, были некоторые лица, которых вы привели с собой, к которым вы относились с доверием (например, А. Б. Шадурский,[*] которому вы поручили департамент общих дел), но были и другие лица?

Хвостов. — Я перевел директора канцелярии Писаренко[*] и директора духовных дел Петкевича.

Руднев. — Не будете ли добры сказать имя и отчество Писаренко и Петкевича и где они находятся?

Хвостов. — Борис Васильевич Писаренко остался директором, а Георгий Болеславович Петкевич ушел в отставку.

Руднев. — Еще кого вы перевели?

Хвостов. — Не помню… Мелких, — потому что крупные все должности были заняты. Товарищами министра оставались: Плеве, Волконский и Белецкий. Директором департамента земского отдела — Неверов. Все это были такие лица, которым нельзя было давать таких тонких поручений, как сношение с Царским Селом…

Руднев. — А директором департамента полиции кто был?

Хвостов. — Директора не было, а исполнял временно должность его — Кафафов, мой товарищ по московскому университету. Он не касался полиции. Полицейская часть была всецело в руках Белецкого… Только потом, по уходе Белецкого, мне удалось набрать лишь таких лиц, которых я хотел. Шадурского я взял директором департамента общих дел, потому что ничего общего с [19]администрацией департамент общих дел не имеет. Я сам, будучи губернатором, много терпел от двоевластия. Мне хотелось, чтобы какая-нибудь железная рука их обуздала… Я знал Шадурского за человека твердой воли, за человека, который доведет до конца начатое, и мне хотелось, чтобы он немного порасчистил, — чтобы не мне на них кричать, а чтобы был какой-нибудь человек, который бы на них рычал и кричал… Самому неприятно играть роль пугала, а без этого в России, — вы меня простите! — нельзя… В России сто губернаторов: у кого тетушка, у кого камергер, у кого шталмейстер… Нужно их держать в руках: делать это трудно, потому что у каждого есть заручка!.. А Шадурскому было все равно… И он привел их в такую субординацию, что я по сравнению с ним оказывался милостивым… Человек уже на все соглашается, потому что Шадурский его напугает судом и другими репрессиями… А если я говорю, что его переведут в другую губернию, — он благодарит!.. Такому человеку, как Шадурский, поручить такое тонкое дело, как Царское Село, было опасно, потому что, если бы он узнал, что идет перлюстрация писем, он снесся бы с охраной… Была опасность самому быть обысканным, тем более, что существовала контр-разведка, которая находилась в руках человека, преданного Александре Федоровне: военная контр-разведка была у товарища военного министра Беляева…

Председатель. — Какое отношение было военной контр-разведки к вам?

Хвостов. — За мной было наблюдение военной контр-разведки: мои телеграммы были под ее наблюдением…

Председатель. — Кто же производил военную разведку и с каких пор было организовано внутреннее наблюдение?

Хвостов. — Я не знаю. Но она имела военное наблюдение за внутренними делами…

Председатель. — Вы говорили, что во главе разведки стоял товарищ военного министра Беляев?

Хвостов. — Да, был Беляев, как товарищ военного министра… Должен сказать, что в некоторых случаях контр-разведка даже мешала: очень трудно было доводить разведку до конца… И потому все мои сведения имеют отрывочный характер, как, например, о кружке Бурдукова… У меня было мало времени: всего пять месяцев. Кружок Бурдукова для меня был установлен…

Председатель. — Как вы его расценивали?

Хвостов. — Как только я расценил, что Бурдуков находится в сношении с Саблиным и Ниловым, для меня это стало ясным. Я знал, что Распутин ездит туда, получает разные инструкции по разным делам; но это все не касалось центрального вопроса, который меня интересовал — «Общества 1886 г.»; мне казалось, что на него не было какого-либо давления через этот кружок. Тут выхлопатывались льготы «Русскому обществу пароходства и [20]торговли», так как Бурдуков был моряк, и это дело морское; но электрического — там не было. Может быть, меня провели, но так мне сообщили…

Соколов. — Кто был Бурдуков?

Хвостов. — Он состоял в Министерстве Внутренних Дел, числился…

Соколов. — Он имел придворный чин?

Хвостов. — Он имел придворный чин: был шталмейстером, имел отношение к кн. Мещерскому, получил наследство от него, жил довольно обеспеченно…

Председатель. — Как вы расценивали кружок Бурдукова — высоко или низко?

Хвостов. — Я его расценивал, как очень влиятельный кружок, потому что он имел влияние и был не меньше, чем следующие кружки…

Председатель. — Вы не упоминаете в связи с этим кружком имя Сазонова?

Хвостов. — Это сведение исходило от Манасевича-Мануйлова: было влияние на Распутина, шло через Сазонова, который первый изобрел Распутина, первый пустил его в ход… Распутин служил у него, подавал галоши, был прислуживающим при редакции, и Сазонов потом влиял на него. Но тут идет чисто фантастический рассказ, который мне также сообщили (не знаю, стоит ли на нем останавливаться), а именно, что Распутин, будучи у Сазонова, был простым мужичком, но, будто бы, группа «черных оккультистов» вселила или передала ему коллективную силу гипноза… Будто бы, были кружки «белых оккультистов», которые эту силу снимали… Но это — область потустороннего мира, и когда я до этой области дошел, то сказал, что я в это не верю, и это перестало меня интересовать…

Председатель. — Объявляю перерыв.

 

После перерыва.

 

Председатель. — Будьте любезны продолжать.

Хвостов. — Следующий кружок был кн. Андроникова, который меня больше заинтересовал, потому что я здесь почувствовал некоторую связь с электрическими и другими обществами, в особенности — «Обществом 1886 г.». Кн. Андроников представлял собой, с моей точки зрения, калейдоскоп: с одной стороны он был осведомителем о том, что делается в Царском Селе, то-есть — в той области Царского Села, которая мне, как министру внутренних дел, была интересна, — в той области, которая недоступна простой агентуре департамента: в области интимной жизни Царского Села… Он был знаком с камердинером в Царском Селе, который был не то, что простой лакей, а лицо, имеющее известный [21]чин, — дежурящий при кабинете… В силу этого знакомства и дальнейшего знакомства с Воейковым, он мог быть полезным министру внутренних дел в смысле осведомления: можно ли, например, какой-нибудь доклад возбуждать или не следует возбуждать?… С одной стороны, он имел эту ценность, а с другой, — он занимался проведением довольно крупных дел, и поэтому у него останавливались разные лица, частью занятые проведением своих частных дел — личных и имущественных; а других он интересовал своей должностной стороной… Кн. Андроников имел сношения с Распутиным… Вначале они были хорошие, и Распутин мог на него влиять и он на Распутина… Затем в этом кружке произошел раскол — Андроников с Сухомлиновым не сумели поделить Распутина. Каждый из них, поссорившись, влиял на Распутина, при чем кн. Андроников повлиял на Распутина так, что Сухомлинов был предан суду и что над ним решено произвести следствие; но затем тот же Распутин повлиял на то, чтобы освободить Сухомлинова!… (Это было после меня.) Кроме того, он повлиял на то, чтобы Андроникова выслали в Рязань. Так что влияния их колебались… Кружки не могли поделить Распутина: Бурдуков ненавидел Андроникова, а Андроников ненавидел Бурдукова. У одного можно было почерпнуть сведения об Андроникове и наоборот. Андроников рассказывал о Бурдукове… Бурдуков рассказывал: «Это ужасный человек!.. И вы его пускаете к себе?..» — Все это зиждилось на том, что каждому хотелось заработать, и один у другого отнимал кусок хлеба!.. У кн. Андроникова в кружке бывал Варнава, затем бывал генерал Саблин[*]

Председатель. — Кто еще бывал?

Хвостов. — Масса молодежи — чуть ли не с улицы! Но видимо разграничивались: молодежь сидела отдельно от других лиц, и с Варнавой и Беляевым ничего общего не имела… Я знаю, что там было много евреев, которым надо было выхлопотать право жительства: все они туда обращались… Так как Андроников посещал председателя Совета Министров и других министров, то он был полезен Манасевичу-Мануйлову… Он не говорил о своих делах, но самый факт его посещений министров истолковывался в департаменте, как имеющий известное значение: «Как же не сделать Андроникову, — он часто бывает там-то…» Он пытался показать свое величие, — например, мелким чиновникам, которые были в хороших отношениях с Бурдуковым…

Был такой случай: он мстил Палеологу, потому что Палеолог бывал у Бурдукова… Они спорили, — делили кусок хлеба между собой!.. У Андроникова бывал Варнава: он одно время даже жил у него… Но с каждым днем, по моим наблюдениям, Распутин дальше отходил от Андроникова (под влиянием ли Сухомлинова — я не знаю…). Так что Андроникову приходилось самому к нему ходить (закончилось это высылкой его в Рязань: это было без [22]меня). Мне кажется, Андроников, бывая у Горемыкина и всюду, старался что-нибудь говорить в пользу «Электрического общества», — говорил что-то о швейцарском капитале, — одним словом, — все, что приводилось в газетах… Затем, — ужас, что он только не нес на Шадурского!.. Он говорил: «Помилуйте, ваш представитель в комиссии позволяет себе бог знает что!..»

Это было для меня основанием заинтересоваться. Поэтому я откинул Бурдуковский кружок и занялся этим делом. Он приставал с Шадурским, — в особенности, что он невоспитанный человек… Одним словом: он ему стоял поперек пути как в департаменте общих дел, так и по пути электрического дела… Тогда я стал ближе присматриваться. И, как потом мне удалось выяснить, Андроников принимал некоторое участие в том, чтобы смягчить ко мне отношение Александры Федоровны: цель была та, чтобы меня взять в среду правительства с тем, чтобы не было моих выступлений о немецких капиталах и, главным образом, — об электрических предприятиях!..

Председатель. — Значит, Андроников, чтобы вас обезвредить в Думе, проводил вас?

Хвостов. — Не проводил, а хвалил меня… Надо вам сказать, что Распутина в это время не было. Он был в это время в Сибири, и с ним сносились по телеграфу по этому поводу… (Я пробовал достать телеграмму, но это мне не удалось.) Но, во всяком случае, Андроников проявлял живой интерес к этим электрическим предприятиям и постоянно корреспондировал с Распутиным… Был ли там Белецкий я не знаю, но к нему там относились благосклонно.

Председатель. — А бывал там ген. Беляев?

Хвостов. — Я не знаю: я лично не видал и по рассказам лиц, которые там бывали, не слышал.

Председатель. — А Бурдуков бывал?

Хвостов. — Говорили про молодежь, которая бывала у того и другого.

Председатель. — Лично вы там не видали Белецкого?

Хвостов. — Я знаю, что там бывал Варнава, видел раз Распутина…

Соколов. — А сын Горемыкина бывал?

Хвостов. — Я знаю, что Андроников у старого Горемыкина бывал, и я этим иногда пользовался, так как мне именно нужно было знать, что там делается… Но, во всяком случае, об электрических обществах они не говорили; они чувствовали, что нельзя мне об этом говорить, но говорили мимоходом о «бедных швейцарцах»… Через Андроникова я старался узнать и ближе подойти к Распутину, — узнать, что там делается… За Распутиным и Белецким было предоставлено наблюдать Комиссарову и создана специальная агентура: Распутина охраняла агентура департамента полиции, дворцовая агентура Спиридовича да еще разные банковые [23]деятели: какие-то евреи всегда тут торчали… Одним словом, он постоянно корреспондировал с разными банками через этих господ. Так что одновременно его всегда охраняло человек 9—10…

Председатель. — Будучи у него в квартире?

Хвостов. — Охрана департамента полиции была на лестнице; а комиссаровские агенты и ближайшая его охрана — те внутри квартиры, — все это под видом его охранителей!..

Иванов. — Кем был назначен Комиссаров для наблюдения за Распутиным?

Хвостов. — Белецкий установил. Наблюдение — дело охранного отделения. Но все они проверяли друг друга: Белецкий не верил охранному отделению, а дворцовая полиция не верила им обоим… На это я натолкнулся, когда мне хотелось ближе подойти к действиям Распутина: но оказалось, это невозможно, в виду взаимного недоверия… Потом были охранные автомобили, которые охраняли Распутина. Затем был целый штат «секретарей», — целый штат охранников… Секретари там поочереди дежурили: очередь была правильная. Секретарей было 4—5. У одного из секретарей, Манасевича-Мануйлова, в распоряжении был военный автомобиль, за которым не могли угнаться охранные автомобили. Я сделал попытку, чтобы этот автомобиль отобрали, и сказал Поливанову. Тот отобрал, но приказано было снова вернуть!..

Соколов. — Вы, по вопросу об охране Распутина, имели собеседование с журналистами, с Гессеном и др.: вы указывали, что, кроме этих охран, вы сами, по просьбе государя, установили личную охрану?

Хвостов. — Мне было объявлено Штюрмером, что я обязан охранять Распутина…

Соколов. — Штюрмер в качестве высочайшего повеления приказал охранять?

Хвостов. — Я потребовал бумагу и, так как этой бумаги не было, я не мог назначить этой охраны. Тогда он сам на себя взял и приказал Глобачеву назначить, вместо 3-х, 4-х — 24 агента. Одним из секретарей был Симанович, другим — Волынский (известный по делу Ал. Свирского)[*]; затем был инспектор народных училищ города Петрограда, — фамилию его я забыл (но его легко найти: я писал о нем графу Игнатьеву, требуя его увольнения, что граф и исполнил впоследствии)… 4-й — Манасевич-Мануйлов, и женщина-секретарь, которая была при нем вроде сестры милосердия и которая была затем арестована… (фамилию ее я забыл, но не Петушинская[*]). Она при нем жила на квартире. Эти секретари были при нем постоянно. Я задался целью выяснить: кто из них имеет политический характер и кто для проведения частных дел, для денежных интересов? Я успел обыскать их всех. Когда я начал их обыскивать, то у них у всех, у кого [24]20—30 дел — самых грязных дел! — было для проведения… В особенности у инспектора народных училищ и у Симановича… Запечатанные конверты с письмами Распутина, такого содержания: «Милай сделай!», — а по какому делу — не сказано… Эти письма могли ходить без его ведома…

Соколов. — На чье имя письма?

Хвостов. — Без адреса. Письма эти секретарь давал. Дела были самого грязного свойства! Там была история помилования 100 дантистов, которая дала секретарю около 100 тысяч (но Григорий получил только шубу и шапку)… Когда я начал обыски, то получил приказание прекратить их.

Председатель. — От кого вы получили приказание?

Хвостов. — Я получил от Вырубовой письмо от имени бывшей императрицы немедленно прекратить эти обыски; и обыски были прекращены, а секретари были Штюрмером выпущены. А все-таки дела были хорошо известны в охранном отделении!..

Смиттен. — У вас сохранилось письмо Вырубовой?

Хвостов. — Это письмо было потребовано Штюрмером лично: оно не было уничтожено, а было потребовано им по приказу Танеева…

Председатель. — А какого содержания было это письмо, вы не помните?

Хвостов. — Просто сказано: прекратить!.. Частичку этого письма успел сфотографировать мой приятель. Я такие письма рвал. Если какие-нибудь не разорвал, то, может быть, и найду…

Председатель. — Кто из ваших приятелей это сделал?

Хвостов. — Мне бы его не хотелось называть, но фотографию я постараюсь достать…

Апушкин. — В письме Вырубовой была ссылка на чье-нибудь распоряжение?

Хвостов. — Для меня было ясно: было просто приказание — «немедленно прекратить!..»

Апушкин. — Для вас не было сомнений в подлинности этого письма?

Хвостов. — Не было сомнений, так как я знал почерк Вырубовой.

Апушкин. — Кто вам его передал?

Хвостов. — Не помню — лично, или каким другим путем… но ясно было приказание — прекратить…

Председатель. — А вскоре затем пришел Штюрмер и потребовал это письмо обратно?

Хвостов. — Да, через два дня, — даже через день! Когда я это письмо получил, то по привычке (если неприятное письмо, то я его всегда рву) — прочел, разорвал и бросил в корзину… А когда с меня стали требовать, я говорю, что его у меня нет, но — к счастью! — оно в корзине нашлось, так что его пришлось подклеивать… [25]

Соколов. — А в какой момент ваш приятель его сфотографировал: когда оно было уже разорвано?

Хвостов. — Моему приятелю хотелось иметь на память такую вещь, что Распутина хотели обыскать, но это не удалось!.. (Я не помню, — вышло ли, что оно разорвано.) Они думали, что я могу шантажировать, а я его разорвал на мелкие кусочки со злости, так что пришлось подклеивать на бумаге… Это страшный труд! Но иначе могли не поверить… Говорят: «вы спрятали его; покажите! — Такой важный документ!..» И этот документ удалось вернуть Танееву…

Председатель. — Самому Танееву?

Хвостов. — Одним словом, — Танееву: Штюрмер ли прислал или через Решетникова это письмо было возвращено… Я не помню фамилию, но тому, который был секретарем богадельни Вырубовой…

Около Распутина были: Симанович, Волынский, инспектор народных училищ… Имел влияние Мудролюбов — обер-секретарь св. синода. Он был в качестве постоянного секретаря по духовным делам, — тот самый Мудролюбов, который ездил с Питиримом в Ставку. Потом появился секретарь Питирима — Осипенко, который бывал у Распутина. В сущности говоря, Распутин создал Питирима!.. Он его переводил на Кавказ (тогда стала известна телеграмма Распутина: «Суслик на Кавказ, а к нам — благословенье»… Телеграмма ходила по рукам в Государственной Думе. «Суслик на Кавказ», — когда он устроил Питирима на Кавказ из другой епархии, а «к нам благословенье», т.-е. в Тобольск Варнаву: по-гречески Варнава значит «благословенье»… Варнава под этим «благословеньем» и шел с тех пор). Протежировал Распутин Питириму через Осипенко… Осипенко распоряжался всем, а Питирим, как манекен, делал то или другое, — что этому кружку было нужно!.. Питирим играл такую роль: он постоянно всем объяснял, что он с Распутиным не знаком, его не знает… Так что некоторые элементы прогрессивной группы Государственной Думы, как, например, латышский элемент, его посещали часто… Он и меня в этом уверял часто. Но, когда мне несколько раз говорили, что Распутин в лавре у Питирима, тогда я решил проверить и поехал сам в лавру, в сопровождении — я не помню кого; сопровождавший остался в швейцарской, сам же я поднялся вверх, без всякого доклада, и — застал Распутина, Питирима, Осипенко и др.!.. Питирим был в высшей степени смущен: он не знал, как найти клобук… Распутин говорил: «Что ты стесняешься?…» Был большой конфуз: Питирим меня уверял, что он не знаком с Распутиным, а я застал у него Распутина… Питирим, возмущенный на мой визит в лавру, после этого доносил на меня жалобу в Царское Село. Жалобы были не серьезны: что я посещаю Вилла-Родэ, пьянствую, — не серьезные жалобы… Но мне приходилось давать объяснения. Я отвечал, [26]что митрополиту не подобает и знать про такие места и знать, посещаю я их или нет (все это в комических тонах)… Мне даже некогда было туда ездить: все это были мелкие дрязги, мелкие истории! Мое впечатление было, что Питирим был в руках у всей этой компании. Мудролюбов, это человек дела, старый консисторский секретарь: он все знал — все делопроизводство. Первым делом обер-прокурора синода было увольнение Мудролюбова из синода, когда, по требованию Штюрмера, его взяли в Министерство Внутренних Дел управляющим духовными делами; а потом его сделали чуть ли не директором канцелярии синода (при новом обер-прокуроре). Вот это весь кружок. Моя задача состояла в том, чтобы выяснить, кто из них является шпионом и кто занимается мелкими делишками, чтобы заработать хлеб… Это разделение было в высокой степени трудно. Не могу с ясностью сказать, что такое вся эта компания (и Волынский и др.); может быть, они и шпионили, но уловить их я не мог… А в грязных делах они участвовали. Политического же давления они не оказывали, т.-е. они мне не попались в этом…

Председатель. — Т.-е. в шпионаже или в политическом давлении не попались?

Хвостов. — Теперь, когда я ушел, ген. Глобачев (начальник охранного отделения) выразил одному моему знакомому свое сожаление, что я относился к начальнику охранного отделения с недоверием и не спросил его об этом кружке, потому что он мне мог указать, кого нужно было и как обыскать, так что я бы знал, кого надо было искать и арестовывать. Я не был с ним откровенен; я только принимал его доклады. Доверия же тем, кто служил при Белецком, я оказывать не мог. Но ген. Глобачев, кажется, заслуживал доверия. Глобачев выражал сожаление, что я от него конспирировал… При Белецком, каждый из агентов посылал свое показание, — посылал в свое охранное отделение. И, кроме того, являлся с докладом Комиссаров к Белецкому и, повидимому, и начальник охранного отделения являлся к Белецкому. Большого труда стоило узнавать от них, что там делается. Но потом удавалось от разных лиц, в особенности от комиссаровских агентов, и кое-что и от него самого, а именно то, что там было огромное количество людей, вечная толкучка, вечный праздник… И потом, из тех листков, которые мне удалось получить, я имел возможность установить, что там велся дневник ежедневно, каждый час, каждую минуту о том, что делал Распутин (кроме того времени, когда его упускали из виду, когда его Мануйлов на автомобиле куда-то увозил или же он сам исчезал)… Записывалась каждая минута: «Пришла Шаховская», «поехал с Муней Головиной к Добровольскому», «вернулся», «поехал куда-то»… — все эти вопросы целиком освещались… [27]

Но потом жаловались, что трудно уследить, куда он уезжал с Манасевичем-Мануйловым на военном автомобиле… Мне было крайне подозрительно: куда он на военном автомобиле уезжал? Справиться было невозможно, и потому мое внимание не столько сосредоточилось на Симановиче и Волынском, сколько на том, что Манасевич-Мануйлов, по каким-то темным делам, на военном автомобиле увозит куда-то Распутина: потому что, если не темные дела, — зачем же его так стремительно увозить, что его невозможно было догнать?… Никакие охранные агенты его догнать не могли!.. Я попытался лишить его этого автомобиля…

Председатель. — А по чьему распоряжению был у него автомобиль?

Хвостов. — Генерала Поливанова… Повидимому из Царского Села было распоряжение дать ему автомобиль. (Этот автомобиль сперва ген. Поливанов отобрал, но получил предписание этого не касаться…) Я установил номер автомобиля (мне хотелось отнять его, так как я не мог установить, куда Манасевич-Мануйлов доставляет Распутина). И вот, мне удалось установить № автомобиля, но трудно было ездить за этим автомобилем… Мануйлов-Манасевич постоянно у него бывал, постоянно ему внушал… Он ему внушил назначение Штюрмера. Не Штюрмер создал Мануйлова, а Мануйлов создал Штюрмера! И не Питирим создал Осипенко, а Осипенко создал Питирима! Осипенко видел в Питириме фигуру очень ограниченную; а Мануйлов взял через Гришку того, кого нужно было, председателем Совета Министров и Министерства Внутренних Дел… Потому что Мануйлов был постоянно с ним… Принимая во внимание характеристику, которую имел Мануйлов по делам департамента полиции, — характеристику его, которую представил взятый мною товарищ министра Климович, — я в высшей степени отрицательно относился к Мануйлову, и у нас взаимно постоянно выходило недоразумение… Одним словом, началась борьба. При чем он находил, что я врежу тем, что начал расследование и шумлю по делу Распутина, обвинял меня при дворе, что разговорами о Распутине я колеблю престиж власти и трона, начал про меня пускать всякие небылицы в Царском Селе… Одним словом, борьба у нас шла вовсю — открытая!..

Председатель. — Мануйлов-Манасевич, как стоял в Царском?

Хвостов. — Он стоял близко к кружку Вырубовой: он там постоянно бывал, бывал у Распутина… Вырубова, с моей точки зрения, как мне казалось тогда (может быть, я ошибаюсь) — несчастная женщина, — истеричка, недалекая, которая попала под гипнотическое влияние Распутина… Несомненно, Распутин был один из самых сильных гипнотизеров, которых я когда-нибудь встречал! Когда я его видел, я ощущал полную подавленность; а между тем, никогда ни один гипнотизер не мог на меня [28]подействовать. Распутин меня давил; несомненно, у него была большая сила гипноза… И на эту дурковатую истеричку он влиял поразительно: она целовала полы его кафтана!.. Он всячески над нею надругивался: например, привозил к ней уличных женщин, свою кухарку, какую-нибудь судомойку, грязную публичную женщину, — всех он привозил, которые ему понравятся, всех он привозил к ней в гости, чтобы укрощать ее гордыню, — всех заставлял угощать, кормить, чтобы смирить ее гордость… Он заставлял ее делать все, что ему было угодно, чтобы показать ей свою силу! У Вырубовой бывало много лиц, она была завалена различными прошениями, которые она должна была передавать во дворец и исполнить их; что там исполняла[*], что нет — не знаю… Она была завалена десятками писем, прошениями и просьбами, при чем, — так как ее опутал Распутин, а ему близки были кружки низменные, — то прошения были грязного свойства. Рядом с прошением министра было письмо горничной о назначении ее при уборной такого-то вокзала, — вот этакие бывали прошения! Или: тот-то просит во дворце место для горничной. А так как компания была или Симановича или разных его знакомых, то прошения были дешевого свойства. И все это она с покорностью исполняла, повинуясь и покоряясь, слепо веря, что враги Распутина были врагами ее, а друзья Распутина были ее друзьями…

Председатель. — Как исполняла она эти просьбы?

Хвостов. — Мне кажется, что при дворе она была единственным человеком, которому доверяли всецело… С моей точки зрения, там запирались от всех и ко всем было полное недоверие, было подозрение, что каждый подходит к бывшему императору для того, чтобы что-нибудь получить: один — одно, другой — другое, а третий — третье… А тут казалось, что это преданная женщина, которая с 17 лет — в течение 20 или 10 лет — была во дворце… Потом говорили, что она так глупа, что она не может от себя выдумать какие-нибудь тонкости… Например, как бы серьезный человек ее ни назуживал, чтобы объяснить ей какую-нибудь политическую теорию, она его слов повторить совершенно не могла! А простые вещи, которые Распутин ей говорил, что у того «душа плохая», а у другого — «хорошая», — она хорошо понимала, это было доступно ее разуму, это она могла передавать… И ее слушались, не заподозревая ее в том, что у нее были виды. В этом кружке меня интересовало, кто же тут влиял? Мне казалось совершенно ясно, что Распутин был там центром, а остальные марионетки… Так что мое впечатление: кто близок к Распутину, к кому он благоволит, — благоволит и она. Благоволит он к Бурдукову, — благоволит и она к нему!.. Некоторое самостоятельное влияние на нее имели отец и мать Танеевы. При чем мне казалось всегда странным, что Танеев, заигрывающий с либеральной частью общества, друживший с Кривошеиным, [29]Спасовичем и др., — в обществе ее проклинал, говорил, что это — позор семьи, ужас! — про собственную дочь свою говорил, что она от него открещивается… А за кулисами, как мне передавали разные лица, он сам постоянно звонил по телефону и бывал, постоянно общался с ней и был очень мил и дружен… И, повидимому, никаких проклятий не было; если бы проклятия, — то и отношений никаких бы не было! И вот мне казалось в высшей степени подозрительным, когда Танеев забил страшную тревогу с письмом, которое было написано ею и отобрано и которое содержало в себе угрозы по отношению ко мне… Это меня убедило, что Танеев был тут при чем-то… Ибо что же ему было особенно беспокоиться? Ведь он дочь проклял, — почему же он оберегал ее? Дочь написала письмо, — почему же он принимал такое участие? Говорили, что Танеев очень беспокоился: но что же я мог сделать с этим письмом — шантажировать? — Может быть, он думал, что я буду у ней просить пять рублей?.. Так вот — это кружок Вырубовой. Если кто-нибудь к ней обращался через Распутина, то она делала с удовольствием, беспрекословно, не имея своей критики. Я был у ней несколько раз, чтобы посмотреть, — есть ли там какая-нибудь критика?.. У меня была глупая мысль: нельзя ли повлиять, чтобы как-нибудь устранить Распутина? Я ей доказывал, что это необходимо сделать, думал подставить какого-нибудь монаха, который был бы без гадостей, не вел бы к гибели… Но ничего не удавалось: я всякий раз наталкивался на влияние Распутина! Когда, в конце концов, я потерял всякое терпение, — я сделал об этом доклад бывшему императору; он выслушал доклад вполне благонадежно, но ничего не ответил и ничем не реагировал. Было два таких доклада. После каждого доклада он передавал Александре Федоровне, которая сейчас же сообщала по телефону Распутину. Я не успевал вернуться к себе, как мне передавали, что Распутин ругается: «Как он смел? Я ему покажу! Я его прогоню: он был там, меня ругал»… У меня, к сожалению, этих докладов нет: при обыске, который был в моем отсутствии, их отобрали. Это было 28 февраля или 1 марта в мое отсутствие, когда я был в Орле. В мое отсутствие был произведен обыск возмутительного свойства: ворвалось 25 человек солдат (при чем с ними был студент), приставили детям маленький револьвер, отобрали письма к бывшему императору, копии, черновики (подлинники остались у него)… По счастью, у меня сохранилась копия письма, которую я передал А.Ф. Керенскому (чтобы при каком-либо вторичном обыске не отобрали бы и последнего документа!)… И из этого письма видно, что я докладывал несколько раз о Распутине, говорил, что это ведет к гибели царского дома. Там, в этом письме, было сказано… (документально, не голословно, а заявляю: можете проверить!) — в этом письме я просил быть принятым, чтобы дать объяснение по делу Ржевского и подтвердить о [30]Распутине… Несмотря на то, что царь ко мне относился хорошо, я не был принят, — по настоянию Александры Федоровны…

Председатель. — Во время этой борьбы с Распутиным Вырубова действовала на Александру Федоровну или непосредственно на бывшего императора?

Хвостов. — Нет, на Александру Федоровну… Борьба началась с моих докладов. А после ареста фрейлины Васильчиковой борьба приняла острый характер… Фрейлина Васильчикова прибыла с письмом от гессенских и голштинских принцесс: ничего серьезного эти письма не представляли, — содержание самое простое (копии были сняты мин. вн. дел)… Там было несколько писем, — одно было к Александре Федоровне, другое — к Марии Павловне; говорилось о том, что необходимо помнить, что всему виною Англия (все то, что вы читали в газетах); что мы так любим друг друга: русские — немцев, а немцы — русских; что бедная Германия стонет от этой войны; что, если бы не Англия, мы бы давно примирились: все валилось на Англию… Когда я узнал, что Васильчикова приехала, я сейчас же поехал в Царское, сразу доложил, что необходимо арестовать Васильчикову, и он дал мне право с ней поступить, как мне заблагорассудится. Я лично ее обыскал: я не доверял Белецкому, потому что я видел, что он все время охраняет эти кружки… Я сам поехал в Асторию, взял Белецкого и сам лично произвел обыск, т.-е. при мне обыскали… Я взял эти письма и, по моему распоряжению, сначала ее выслали в Черниговскую губернию… А потом, когда она стала протестовать и продолжала действовать, я предложил ее выслать в Вологодскую губернию, а департаментом полиции ей было назначено кормовое содержание, чтобы не умереть ей с голоду, потому что у нее не было никаких средств… Потом, по этому поводу, в прессе говорилось, что она была шпионкой департамента полиции: ей просто было назначено небольшое содержание, чтобы она могла существовать… После того, как Васильчикова была арестована, у меня начались большие обострения со всей этой компанией…

Председатель. — Какие обострения? в чем и в какой связи это находилось с Васильчиковой?

Хвостов. — Мне говорили, что Гришка ругается…

Председатель. — Остановитесь на этом: почему Распутин заступался за Васильчикову?

Хвостов. — Повидимому, под чьим-нибудь давлением: очевидно, кто-нибудь был недоволен.

Председатель. — Как вы себе представляете роль Распутина?

Хвостов. — Он был очень удобной педалью для немецкого шпионажа… Хотя я его не улавливал в шпионаже, но, логически, мне казалось, что он шпион, — не сознательный, а — орудие для шпионажа, потому что было очень легко через него узнавать, что делалось в Царском… Очевидно, немцы, как очень умные [31]люди, не будут узнавать через какого-нибудь писаря Ивана, а через того, кто осведомлен…

Председатель. — В чьих же руках он был орудием шпионажа?

Хвостов. — Мне кажется, что он был в руках немецкой агентуры. Я пытался их поймать, но не удалось… Было несколько подозрительных лиц, но данных у меня не было. Была у меня в подозрении графиня Гартонг[*]: о ней велось расследование, которое потом было прекращено — еще до меня… Она была подозрительна. Потом была подозрительна княгиня Долгорукая[*], проживавшая в Астории: какая-то авантюристка, которая купила титул, вышла замуж за кн. Долгорукого, — и Распутин у нее бывал (впоследствии в этом убедили «листки», которые были сожжены)… Это видно из моих показаний по делу Рубинштейна; в этом показании я подробно изложил причину, почему я считал, что Распутин шпион…

Председатель. — Что эти листки в себе заключали?

Хвостов. — Они заключали такие факты. Один пример я помню ясно: Распутин ездил в Царское, и ему давал поручения Рубинштейн узнать о том, будет ли наступление или нет… При чем Рубинштейн объяснял близким, что это ему нужно для того: покупать ли в Минской губернии леса или нет? (Потому что, если будет наступление, значит можно покупать: тогда они представили бы большую ценность; если же нет, если не будет наступления, — то не следует…) Мне сообщили, что Распутин поехал с таким поручением; а когда приехал, то, действительно, он рассказывал, что он говорил в Царском Селе. Он говорил об этом эпизоде так подробно, что он остался у меня в памяти. (Если бы я знал, что это понадобится, я бы все эти листки не сжег!.. Это я тогда подробно показывал по делу Рубинштейна. Можно из этого дела сделать выемку… Я это подтверждаю: тогда я показывал то, что было.) В этом деле я помню следующее. Распутин рассказывал так… Надо сказать, что трезвый он ничего не рассказывал, но ему нужно было бутылку портвейна или мадеры, и тогда он рассказывал. Лица эти знали, как с ним поступать, привозили его в ресторан, вливали в него бутыль мадеры, и он рассказывал, что он делал в Царском Селе. Я должен сказать, что он относился в высшей степени презрительно к личности бывшего императора и очень одобрял бывшую императрицу, говорил, что она умница, что она — Екатерина II, и вообще страшно восхвалял ее… Он так относился к бывшему императору, что сыщики становились втупик: им неудобно было записывать в листки, а между тем, они должны были записывать все. Он его иначе не звал, как «папашка»: «Приезжаю я, говорит, в Царское, — вхожу: папашка сидит грустный… Я его глажу по голове и говорю: что грустишь? — Он говорит: — «Все мерзавцы кругом! Сапог нет, ружей нет — наступать надо, а наступать нельзя!».. И привел [32]один факт, — рассказывали ему, будто бы часть войск, полк, приводили представляться, и он проходил в новых сапогах; затем, проходил другой полк — тоже в новых сапогах: оказывается, они за пригорком переобувались, будто бы это Саблин установил… (Я просил проверить, расспрашивал Вырубову: не было ли такого факта? Она говорит: «Да! это ужасно, что Саблин выяснил»…) Так вот, бывший император говорит: «Наступать нельзя»… «Когда же будешь наступать?» — спрашивает Распутин. «Ружья будут только через два месяца: раньше не могу»… Нужны ли были Рубинштейну эти сведения, чтобы купить лес, или чтобы по радиотелеграфу сообщить в Берлин и чтобы потом могли послать 5—6 корпусов на Верденский фронт, — это трудно установить… В деле о шпионаже Рубинштейна, Манасевич-Мануйлов, как опытный человек, мог отводить — как старая лисица от норы — всякое дело!.. Мне кажется, что потому дело Рубинштейна не поставлено на суд и не будет поставлено: потому что такой опытный человек, как Манасевич-Мануйлов мог отводить, куда угодно… Если посмотрите дела департамента полиции, — надо удивляться, как он еще не сидел: за мошенничество его потребовали из Франции, за мошенничество из Италии… Ген. Климович утверждал, что это одна десятая часть того, что было на самом деле… Когда у меня были эти сведения собраны, я сделал государю категорический доклад. Он отошел к окну, не хотел слушать, делая вид, что это его не интересует… Я его попросил выслушать. Доклад был настолько полный, настолько удалось повлиять на него, что он отдал в мое распоряжение Белецкого и Комиссарова и сказал: «Делайте, что хотите, и возьмите в товарищи министра кого хотите. Я вам верю!..»

Председатель. — Когда это было?

Хвостов. — За неделю или полторы, — в начале масленицы в 1916 г. Одним словом, путем этого доклада удалось его убедить, и он прямо позволил — одного назначить в Иркутск, а другого в Ростов… Я просил назначить только подальше!.. Ибо, если я их оставлю, они все равно будут поперек дороги… А места даны хорошие: я думал, что они будут безвредны. А там, месяца через 3—4, и с ним, Распутиным, расправлюсь! Все это было так и сделано. Таким образом я сейчас же Шадурского переместил в товарищи министра; Коробкова, как человека сурового, — в директора департамента общих дел[*], а Плеве, на которого я не мог рассчитывать, — сенатором; а на место Плеве — Пильца, заведомого врага Распутина, который мне помогал в Ставке, подготовлял почву против Распутина; я надеялся, что, благодаря тому, что я беру Пильца, мне легче будет… Потом я взял Климовича — техника сыскного дела, так как я на себя не брал ответственности за охрану царской семьи. Мне нужен был человек, который бы был враждебен Штюрмеру (в это время Штюрмер был [33]председателем Совета Министров). Я знал, что Климович враждебен Штюрмеру: я слышал, как он возмущался назначением Штюрмера. Мне нужно было подобрать такую компанию. Я думал, что раз мне удастся устранить Белецкого и Комиссарова — потом я примусь за Штюрмера: он уже останется один, без департамента полиции, без помощи, которую ему Белецкий мог оказать, и что, таким путем, мне удастся и со Штюрмером покончить… Но тут они мне инсценировали дело Ржевского… Я не могу скрыть, что с моей стороны были некоторые попущения…

Соколов. — Вы говорили о кружке Распутина и сказали, что одни секретари обделывали имущественные дела, а другие имели политический характер. Мне бы хотелось, чтобы вы дали сведения, какова же политическая сущность этого кружка: чего он добивался во внешней политике и во внутренней? Какими признаками это можно характеризовать?

Хвостов. — Пожелания на их знамени были отличны от тех, которые были в действительности… Их знаменем была поддержка царского дома, — поддержка несколько однобокая: в лице Александры Федоровны… — Это было политическое знамя. Под этим знаменем каждый воровал и крал, сколько мог…

Соколов. — Это не политическое знамя, а чисто корыстное…

Хвостов. — Их знаменем была поддержка единства России не в лице слабовольного человека, каким они считали, с точки зрения Распутина, императора, а в лице будущей Екатерины II — Александры Федоровны…

Соколов. — А помимо отдельных слов Распутина, хорошо рекомендовавшего императрицу и отрицательно характеризовавшего императора, проявлялся ли политический характер в каких-нибудь словах и выражениях Распутина? Проявлялись ли в нем германофильские тенденции?

Хвостов. — Этого мне не удалось узнать… Я считаю, что он был не сознательным шпионом.

Соколов. — Независимо от шпионства можно отстаивать программу, что надо прекратить войну в интересах России, в интересах династии…

Хвостов. — Распутин настолько знал мое мнение, что, когда я пытался его наводить на эту тему, чтобы быть более осведомленным, он каждый раз произносил какие-то туманные пророчества…

Соколов. — Выходит, что они своим вождем считали молодую императрицу. Каковы были ее воззрения, какова ее программа?

Хвостов. — Она была со мной в высшей степени осторожна и производила впечатление очень умной и блестящей… Но до того момента, пока не касались вопроса религиозного…

Соколов. — Последнее меня не интересует… Вы говорите, что она умная и образованная: она говорила с вами, как с министром внутренних дел, касалась тем политических, государственных? [34]

Председатель. — Для характеристики будьте любезны и религиозного вопроса, коснуться…

Хвостов. — Относительно религиозного вопроса, мне кажется, у нее был какой-то гипноз или странность — с этим Распутиным…

Председатель. — Что же? Вся религиозность сводилась к Распутину?

Хвостов. — Религиозность была захвачена Распутиным — это был «пророк», который явился с неба, который говорит… Это было беспрекословное повиновение. Мне кажется, она была под полным гипнозом.

Председатель. — Что же тут подразумевалось: сверхъестественное происхождение Распутина?

Хвостов. — Она намекала, что ждала, когда я из неверующего обращусь в верующего, но этого мне не говорила.

Председатель. — В разговорах с вами она избегала вопросов политических и вопросов войны. А что вам было известно через других лиц об ее отношении к этим вопросам?

Хвостов. — Это меня интересовало. И через Вырубову я пытался узнать и сам подымал вопрос: почему то-то и то-то распоряжение было?.. Там принимали часто гр. Палена (это был председатель евангелических обществ). У меня было заготовлено несколько проектов о лишении приходов их чисто немецкого характера (чтобы чисто немецкий кастовый характер духовных консисторий уничтожить), я подозревал, что она мешает проведению этого… Я пробовал это говорить… И, когда говорил, что она немцев поддерживает, то Вырубова и другие говорили, что она так самолюбива, что не будет поддерживать Вильгельма, и желает сохранить престол для своего сына; что все делается для сына, которого бог дал при помощи распутинских пророчеств… Что-то мистическое было в ее любви, помимо любви матери к сыну… И, казалось, она не поступилась бы своими интересами и интересами России ради торжества Вильгельма, который далек и с которым у гессенских свои счеты. Так что, как я ни пробовал найти отголосок немецких симпатий, — я их не нашел.

Соколов. — Это относительно внешней политики, а по внутренней имелась какая-нибудь программа?

Хвостов. — По внутренней — ограждение самодержавия.

Соколов. — Усиление царской власти или предоставление прав обществу?

Хвостов. — Никаких прав обществу, но безусловное и определенное ограждение своих интересов. На этом я строил подозрение, что это немецкие шпионы, что они давят на Распутина и втолковывают ему разные действия и назначения, которые возбуждают общество, т.-е. действуют провокаторским путем, чтобы сеять пропасть между обществом и царем. Это отчасти было [35]предметом моего доклада, что мы не знаем, кто влияет на Распутина: враги или нет… С другой стороны, я должен сказать, что месяца за 2—3 до посещения бывшим императором Государственной Думы (значит еще в декабре) был такой листок: — «Сидит Распутин совершенно пьяный. Приехал опохмелиться. Утром ему было очень скучно, и он позвал своих сыщиков к себе — чай пить. А тем очень приятно: вместо того, чтобы сидеть на лестнице, лучше у него посидеть; для него же это компания своя… Вот они сидят, пьют чай, у него голова болит: кто-то из этих господ спрашивает его: «Что ты, Григорий Ефимович, грустный? Что задумался?..» Он говорит: «Сказано мне подумать, как быть с Государственной Думой. Я совершенно не знаю, а как ты думаешь?»… Тот говорит: «Мне нельзя думать об этом, а то мне от начальства влетит?»… Распутин говорит: «А знаешь что? Я его пошлю самого в Думу: пускай поедет, откроет, и никто ничего не посмеет сделать»… После этого мне было смешно, когда несколько либеральных членов Государственного Совета приписывали себе влияние в Ставке на то, что состоялось это посещение Государственной Думы… Вот в чем был трагизм положения! Его воля была подавлена. Я утверждаю, что воля его была иногда подавлена также гипнотически. Удавалось только на минуту вывести из гипноза… Я собрал все доводы, чтобы поколебать это положение: получил все назначения, но тогда он пошел к ней, а она сказала Распутину, и когда я приехал, — все было известно… Потом наступило говение… Я слышал от лица, которое было при этом говении, что царь позвал его, Распутина, вместе причащаться и говеть, и в день причастия они обнялись, и государь сказал: «Мы никогда с тобой не расстанемся, и ты ничего не думай». Распутин говорит: «Мне нужно уехать и я приехал проститься!»… Царь сказал: «Мы не расстанемся с тобою — ни за что на свете!»… Тогда-то он вынул бумажку: мою отставку…

Соколов. — Кто вам это сообщал?

Хвостов. — Мне говорили, что это было рассказано со слов духовника Васильева.

Соколов. — У Распутина они находились под известным религиозным влиянием. Вероятно, около них был и кружок культурных, образованных людей, с которыми они совещались? Не можете ли вы характеризовать этот кружок?

Хвостов. — Там часто бывал гр. Пален… Я сказал Вырубовой: «Как же вы говорите, что императрица не за немцев, а Пален там всегда торчит?..» (Пален был мой враг.) На это Вырубова сказала, что Пален там просто бывает… Воейков держался Распутиным, и Андроников был его осведомителем по разным политическим делам. (Я проверял потом: Андроников действовал через некоторых командиров.)… Воейков, когда с ним приходилось говорить о Распутине, разводил руками и говорил, что он ничего не может [36]поделать, что он бессилен… Так как с ним был хорош Пильц, то я напускал Пильца, с которым я был в хороших отношениях, и он точил Воейкова и осведомлял меня, что Воейков говорит по этому поводу: он заявлял, что он его убедил, что он понимает, но дальше этого не пошло. Может быть, Воейков боялся сказать… По крайней мере, Кауфман Туркестанский, с которым я в хороших отношениях, тоже имел разговор и потерпел фиаско… Но меня интересовал с точки зрения немецкого влияния Фредерикс: мне кажется, он выжил из ума окончательно (например, в Ставке, он раз чуть в окно не вышел вместо двери)…

Председатель. — А из фрейлин кто?

Хвостов. — Там были: Воейков, Фредерикс, Пален, кн. Н.Д. Голицын, — по делам благотворения… Потом гоф-лектриса Шнейдер, которая там пела и читала; статс-дама Нарышкина (но она политических дел не касалась: могла оказать протекцию). Придворная партия Александры Федоровны хотела провести кого-нибудь из своих людей, но мне получить кого-нибудь из придворной партии не хотелось. Мне хотелось взять человека, который, с моей точки зрения, был бы добропорядочный и ограниченный настолько, что не может иметь особого влияния. Надо иметь кого-нибудь… Просто взять — нельзя, потому что надо иметь поддержку при дворе: я остановился на Татищеве[*], — человеке в высшей степени порядочном…

Соколов. — Кто из политических друзей мог иметь на императрицу влияние? Был ли у нее кружок лиц, с которыми она советовалась о политических делах?

Хвостов. — Я такого кружка не знаю. Там были две-три молоденькие фрейлины… Я имел разговор по этому поводу с бывшим императором. Я говорил ему: «Вас окружают лица и разные кружки» (я повторил его слова): — «Каждый желает что-нибудь выманить, каждый из них желает, очевидно, что-нибудь получить»… Так что, если у вас будут о чем-нибудь ходатайствовать или что-нибудь проводить, — я на то и министр внутренних дел: если вы мне скажете, я расследую первопричину: какой из кружков может производить давление на того или этого генерал-адъютанта… Я говорил ему, что эти генерал-адъютанты могут быть под подозрением… Он сказал мне: «Неужели вы думаете, что на меня может кто-нибудь влиять, что я могу поддаваться влияниям? — Мы с императрицей никого не видим, ни с кем не советуемся: вместе решаем вопросы»… Как мне приходилось выяснить через дворцовую прислугу (чтоб знать, что делается во дворце) — они, действительно, сидят втроем: Александра Федоровна, Николай II и Вырубова… Саблин чаще других бывал…

Соколов. — Его должность какая?

Хвостов. — Дежурный флигель-адъютант… Сестра Вырубовой (Пистолькорс) бывала, как ее сестра: она там пела дуэты с бывшей [37]императрицей, пела английские романсы, — это я знаю, так как видел сам эти романсы… Она была сама не самостоятельной величиной, а так сказать — при Вырубовой. И к ней благосклонно относился Распутин, т.-е. — так говорят… Он на нее смотрел не как на политическую величину, и чрез нее никаких просьб не проводилось. Она просила меня одного флигель-адъютанта провести в вице-губернаторы… А между тем, будучи там (так как она пела дуэты), она имела возможность только намекнуть императрице или кому-нибудь другому, и этот флигель-адъютант был бы сделан губернатором, не только вице-губернатором… Настолько ее политическое влияние было мало, что я даже не обратил внимания на ее просьбу: это не была политическая величина. Там был еще близкий человек — Нилов, но он относился враждебно… Нилов — пьяный человек, и его любили за морскую грубость, потому что, будто бы, за этой грубостью скрывается правдивость, чистота: если человек груб, думают, что он правдив… Там всегда было искреннее страстное стремление услышать правду, но всегда нападали — то на Распутина, то на глупого морского волка… Потом — Саблин; мне представляется совершенно ясным, что это был человек преданный, но человек бедный… При дворе жить без средств трудно, а они не догадывались никогда для своих приближенных сделать в денежном отношении жизнь приличной, как это делалось раньше… Что же? Несчастный флигель-адъютант живет на две с половиной тысячи: ведь этого на чаи не хватает!.. Лакеев, гоф-фурьеров сто человек: всем надо дать на чай — и как давать… Откуда взять? — Жалованья всего две с половиной тысячи; в чины их не производят, потому что сам император полковник и о чинах не думает; они отстали от своих сверстников, они только что в генералы произведены, а их сверстники давно уже генерал-лейтенанты!.. Денег нет, — он и связывается с какими-нибудь господами: то с Манасевичем-Мануйловым, то с золотопромышленным обществом, или играет на бирже: нужно же как-нибудь промышлять!.. Вот как мне кажется… А, может быть, Мануйлов его уловил…

Соколов. — А у самого Саблина политическая программа была?

Хвостов. — Не думаю… Политическая твердость и преданность — да: это человек исполнительный… Они выбирали таких людей, и положение их было трагическое. Говоришь одному, говоришь другому, — каждый с вами соглашается; но сказать там — никто не смеет!.. Целый вечер — в шахматы, в шашки: могли бы сказать, но не смеют… При дворе было шестнадцать, семнадцать, приблизительно: Нарышкин, Долгорукий, Бенкендорф, Мейендорф, и т. д. Каждый из них следил за другим с страшной ревностью и боялся, как бы другой не получил больше, чем, по военному чину, ему полагается. Эта слежка за тем, чтобы один через другого не перепрыгнул, не попал бы в министры двора, создавала полную [38]нивелировку: никто не смеет ничего сказать, у каждого из них своя роль. Скажешь им что-нибудь, — они говорят: «Я только двери открываю!» или: «Я только в шахматы играю!»… И тот считался тактичнее, который о политике никогда не упоминал. По отношению к Распутину они делились на две части: все знали о нем, но некоторые вели знакомство и пытались на него опереться, а некоторые с ним совершенно не были знакомы… Так, например, Нарышкина, старая женщина, жившая здесь постоянно, когда с ней заговоришь о Распутине, то она говорит, что она такого не знает. Между тем она остается там служить… Ведь Тютчева, когда узнала о нем, не стала служить, а Нарышкина, которая знает о нем, видит его влияние, говорит: «Я не знаю, нет!.. Я не знаю его, — я закрываю глаза»… Фредерикс, который видит, что Распутин ведет к гибели, когда ему говоришь об этом, отвечает: «Нет, я такого не знаю!.. Я этого мужика не знаю»… — Таково желание: и оставаться там и, вместе с тем, закрывать глаза на подобные явления… Нилов, как мне передавали, пробовал действовать против Распутина… Но раз или два его оборвали, — и он перестал… Он стал вести свои дела насчет выпивки, не касаясь уже насчет политики… Воейков, единственный человек, который, как мне казалось, мог что-нибудь сделать; но и тот клялся, что он влиял, но из этого ничего не вышло… В последний раз (когда я получил отставку), я все ему объяснил, — он сказал мне: «Да, что же делать, мы все идем к гибели!»…

Соколов. — Вам известно его отношение к Германии с одной стороны, и к союзу нашему с Англией, Францией и Италией — с другой?

Хвостов. — Я с ним беседовал по этому поводу: он, в этом отношении, был определенно за войну… Может быть, потому, что он знал мое мнение…

Соколов. — Граф Фредерикс имел большое личное влияние на Царское Село?

Хвостов. — Бог его знает…

Соколов. — Может быть у него были другие лица, влиявшие на бывшего императора: его личный секретарь, чиновник для поручений?

Хвостов. — Я не знаю. Я знал только, что его дочь за Воейковым…

Соколов. — А лиц, окружавших Воейкова и Фредерикса, вы не знали?

Хвостов. — После меня появился какой-то Гротгус[*]

Соколов. — А Гротгуса вы сами не знаете?

Хвостов. — Нет. Потом, Мейендорф, Бенкендорф, — они производили вполне казачье впечатление: ходили в папахах…

Соколов. — А полковника Ломана вы не знали?

Хвостов. — Я слышал о нем, видел его… Это был приятель Белецкого. [39]

Соколов. — Он был ктитором Федоровского собора. Он был близок к Распутину? Бывал у Распутина?

Хвостов. — Да, бывал.

Соколов. — А дочки императора бывали?

Хвостов. — Я хотел докончить… Я хочу сказать о генерале, который заведывал дворцом — князе Путятине, который тоже не смел слова сказать (пожимал с сочувствием руки, но слова сказать не мог). Нарышкин не умеет двух слов связать, но он честный человек (и он там теперь остался: не лягается — не так, как поступили Голштин-Готорбские со своими разоблачениями!) Но — недалекий человек и о политике двух слов связать не может… Я старался выяснить, нет ли там еще кого-нибудь… Меня интересовал образ Елизаветы Федоровны. Получив письмо Васильчиковой, я сделал маленькую пробу: письмо Васильчиковой я запечатал и послал ей (якобы от Васильчиковой)… О ней ходили слухи в Москве, что она шпионка… Но, оказывается, она не приняла посылки, вернула письмо нераспечатанным и написала министру внутренних дел: «По газетам я узнала, что приехала такая-то, прислала мне письмо, которое я посылаю для вскрытия, потому что это от женщины, с которой я не желаю иметь ничего общего»… Вообще очень критически она отнеслась к этому… Несколько раз пробовал я говорить с Васильчиковой о Распутине[*]: она тоже была в ужасе и говорила мне, что она больше о Распутине говорить не может, потому, будто бы, что ей грубо в Царском сказали, чтобы она не смела вмешиваться…

Соколов. — А дочки по отношению к Распутину делились или одинаково к нему относились?

Хвостов. — Мне казалось, что делились в это время… Но теперь я узнал, что иконка положена от всех[*].

Соколов. — А тогда, как вам казалось?

Хвостов. — Тогда казалось, что Ольга относилась к нему не благожелательно. По отношению к Ольге он вел себя бесчестным образом: он распространял всюду слух, — всем говорил, — что он с Ольгой в близких отношениях… И говорил он это всем тем, кто приходил для проведения своих дел, для того, чтобы показать свое величие. Он говорил: «Мать мне надоела: я с дочкой, Ольгой»… Так как он неоднократно позволял себе это говорить, я очень этим заинтересовался. Один раз он позволил себе в присутствии нескольких лиц сказать: «Хотите я вызову Ольгу? Она в Петрограде, она ко мне приедет…» Мне об этом сообщили, тогда я приказал арестовать ту, которая приедет, — все равно, кто это будет: приедет Ольга, — Ольгу арестовать… Но, оказалось, что это была публичная женщина с Глазовой улицы: шубка такая, похожа… А провинциалы думали, что он, действительно, Ольгу к себе вызывает… Этот случай убедил меня в том, что для спасения родины нужно от него избавиться… Другие дочери относились к нему [40]с почтением; может быть и роптали, но с почтением относились: потому что, живя в атмосфере безусловной веры со стороны матери, и они, может быть, веровали… Потом я узнал с большим удивлением, что на образке написано «Ольга» (может быть, фиктивно, т.-е. мать написала, заботясь об ее душе, без ее ведома; может быть, она сама написала)… Но мне казалось так (и в кружках говорилось), что Ольга относится к Распутину отрицательно. Маленький факт я связываю с этим: когда я удалился в отставку, когда была назначена за мной слежка, я поехал в Елец, агенты поехали за мной… В это время моя сестра была в Севастополе. Туда поехала царская семья, и одна дама ничего лучшего не нашла сделать, как сказать, представляя мою сестру: «Это сестра бывшего министра внутренних дел». Александра Федоровна моментально повернулась спиной, а Ольга демонстративно подошла к ней и беседовала с ней. Это маленький факт… Но я был убежден, что у нее с Распутиным не было никаких отношений, а этот факт подтвердил мое мнение… Так что, если есть надпись на иконе, то это могло быть помимо нее… Я думаю, в делах охранного отделения, если оно не сожжено…

Председатель. — Вы затронули тему о том, как нужно избавиться от Распутина, и упомянули о Ржевском…

Хвостов. — Я решил отделаться от Распутина и потому раньше входил в те или другие отношения с Комиссаровым и с некоторыми другими агентами, — которым все равно, что сделать… Но они меня надули, водили за нос. Между тем, я массу денег выдал… А потом меня подводили несколько раз, но нельзя было доказать моего участия во всех этих предложениях, так как никто, в таких случаях, бумаги не дает… — Письменного предложения не было: как доказать?… Поймают человека, который с чем-нибудь пришел: как связать его со мной? — Мало ли что: он пришел от себя, а на меня показывает!.. Белецкий все знал, как потом оказалось, — все Распутину передавал: каждый наш шаг, каждый наш разговор были ему доподлинно известны… Он вел мастерски наблюдение!.. В конце концов, вышло так, что люди эти доходили до полного отчаяния, а уловить меня нельзя — царь тогда хорошо относился ко мне… После же отставки моей уже трудно было доказать, как я действовал, и тогда они прибегли к инсценировке покушения. Раньше говорили: «Он задумал нечто такое, но он бумаги на себя не даст». А дело Ржевского — тут им удалась инсценировка, благодаря тому, что я дал бумагу на себя… Им этого только и нужно было… Дело заключается в том, что Иллиодор пытался заграницей издать книгу: «Святой чорт». Об этом обеспокоились в Царском Селе, так как Иллиодор решил издать эту книгу и разбрасывать ее с аэроплана по фронту войскам… Хотели ее купить сразу. Но если и купить, он может по черновику опять издать, [41]следовательно, может шантажировать: «Купите, — год не выйдет»… Получит еще столько-то, — опять, «не выйдет»… Мне самое важное было войну кончить: и тогда, — пиши, что хочется!.. Надо было послать человека, знакомого с Иллиодором. А в это время в составе охраны был Ржевский. Он мне был знаком по Нижнему-Новгороду, он был корреспондентом тамошней газеты и газеты «Русское Слово», и, как корреспондент «Русского Слова», проник к Иллиодору, когда тот был заключен… Это ловкий аферист. Я считал, что нужно послать кого-нибудь знакомого Иллиодору, потому что с незнакомым он не войдет в соглашение. Мне сказали, что с ним знаком Ржевский. Я позвал к себе Ржевского и говорю ему: «Дело очень щекотливое!» (А в это время Белецкий вел против меня кампанию, потому я никому другому не мог поручить это дело…) Я решил послать Ржевского. Вызвав к себе его, я предложил ему деньги. Он говорит мне: «Нет, денег мне совершенно не нужно: вы потом мне заплатите за это дело… А вы мне дайте право на приобретение валюты»… Дело же было так: в это время было большое затруднение с приобретением валюты, а, между тем, русских денег нельзя вывозить, нельзя поехать с русскими деньгами, — нужно валюту купить здесь. (Была здесь большая заминка с валютой: можно было валюту приобрести через кредитную канцелярию в Государственном Банке, — и то так, что каждый из тех, кто работает на оборону или из правительственных чинов, должен писать об этом предложение в кредитную канцелярию; кредитная канцелярия дает предложение Государственному Банку — отпустить такому-то за деньги русские такую-то сумму… Целая канцелярская волокита: пять мест! — «исходящие», «входящие» — нужно написать, и тогда получить…) Ржевский отказался от денег, а от Белецкого, по книге расходов, получил пять тысяч на расходы — совершенно самостоятельно от департамента полиции, как потом об этом в газетах и было напечатано… Мне же он говорил, что денег ему не нужно, а нужно ему предложение о валюте… Я говорю правителю канцелярии: «Написать предложение о валюте в кредитную канцелярию» (не помню, сам ли я подписал или правитель канцелярии, — во всяком случае, по моему распоряжению, написано предложение в кредитную канцелярию)… Предложение идет в кредитную канцелярию. Там все записывают: одним словом, несколько документов, которые связывают меня, — что я предлагаю эту валюту дать… Потом Ржевский едет и на каждой почти станции скандалит: то того оскорбит, то другого, и говорит: «Вы меня не смейте трогать!..» Сейчас же об этом доносят, и остается письменный след, что Ржевский проехал с особым секретным поручением министра внутренних дел… Потом, он приехал туда, и начинает из Христиании своей любовнице телеграммы писать: [42]«Успех дела…», «Третий будет…» На телеграфе Манасевич-Мануйлов перлюстрирует и подкладывает в досье… Выходит: министр внутренних дел сидит на месте, а досье составлено из таких телеграмм!.. Он телеграфирует, а не я!.. Когда Белецкий арестовал его, у него нашлась особая тетрадочка — все отпуска его телеграмм, все это нашли! Выемку производил Манасевич-Мануйлов и все следствие вел. Ржевского арестовали на границе и сделали выемку на квартире. Следствие производили двое: Манасевич-Мануйлов и Осипенко. Когда на процессе председатель спросил, почему Осипенко производил следствие, он говорит; «Потому что Манасевич-Мануйлов был заинтересован в этом деле…» Вот каким образом они производили следствие…

Председатель. — Тогда вы были министром?

Хвостов. — Да, я был министром… Но раз у кого в руках деньги и охрана, — тому и служат… Все это было у Белецкого — они ему и служили… И, таким образом, я очутился в таком положении… Наконец, Ржевский имеет нахальство мне телеграфировать: «Позаботиться о том, чтобы были даны деньги трем лицам, о которых я телеграфировал…» Он думал, что я эту телеграмму разорву; а я ее Штюрмеру послал… Вот тут положение было трагическое, потому что начальником охранного отделения был уже Глобачев. (Белецкий ушел.) Ржевский ему подчинен — он же должен производить дознание при помощи охранных чинов… Ржевский — то ко мне, то к Штюрмеру! — Говорит: «Ради бога простите!» Мне председатель Совета Министров говорит об опасности… Человек не знает, куда деваться… Развал полный вносится в среду жандармов!.. И, в конце концов, когда такое досье набрали, все это Распутин возил в Царское Село; при этом Распутин требовал, чтобы царь сам производил допрос этих публичных женщин, которых он набрал в свидетельницы, но этого не случилось… И Распутин Штюрмера ругал дураком, что он не заметил… Это дело возобновлялось несколько раз: его пытались куда-нибудь пристегнуть… Следствие вел и Манасевич-Мануйлов с Осипенко, которые никакого следственного материала иметь не могли. Тут видна была какая-то простая и грубая инсценировка: они знали, с какой публикой они имели дело — с нее и этого было достаточно! Ржевский сам говорил, что для того, чтобы убить Распутина…

Председатель. — Вы перешли к этому рассказу от утверждения вашего, что вы дошли до полного отчаяния и решили, что как-нибудь нужно от Распутина отделаться.

Хвостов. — Это было раньше, чем начались мои опыты отделаться; это было довольно быстро, — в течение трех недель… А через неделю уже инсценируют! [43]

Соколов. — Может быть, вы расскажете о ваших попытках по отношению к Распутину…

Хвостов. — Я говорил Комиссарову: «Нельзя ли, как-нибудь, когда Распутин поедет пьянствовать, его пришибить?» Пробовал через агентов подходить… У меня был адъютант преданный… Он лет 11 при мне состоял (еще когда я был губернатором в Новгороде[*]. Он был на войне, был тяжело ранен, я его выписал из больницы и взял к себе, как бывшего по четвертой очереди… Он казак, который бы на все пошел… Но казак тоже иногда ничего не может сделать!.. Он человек провинциальный: фамилия его Каменков…

Председатель. — А что вы знаете о деятельности Штюрмера?

Хвостов. — Относительно Штюрмера я пытался что-нибудь реальное узнать, но, кроме рассказов, ничего не узнал: документов не видал…

Председатель. — Как он был назначен?

Хвостов. — Он был назначен по требованию Манасевича-Мануйлова…

Председатель. — Он был назначен, когда вы были министром внутренних дел?

Хвостов. — Да, при мне, — по настоянию Распутина.

Председатель. — Почему вы знаете?

Хвостов. — Распутин сам говорил, что я молод, что царь хочет меня сделать председателем Совета Министров, но, что это не нужно, что нужно посадить надо мной «старшего…»

Председатель. — Как Штюрмер сошелся с Распутиным?

Хвостов. — Он раньше виделся с ним… А потом Манасевич-Мануйлов устроил свидание в квартире своей хорошей знакомой — Лерма, там они и видались… (Один из планов избавиться от Распутина был, когда он шел на свидание к ней.) Потом они видались на квартире гр. Борха… Это тоже темная личность…

Председатель. — К какому же кружку вы относите Манасевича-Мануйлова?

Хвостов. — Безусловно, к Распутинскому, а не Андроникова… Он может быть бывал у Андроникова, но он гораздо важнее в глазах Распутина, чем Андроникова… — Я могу рассказать подробности в отношении того вопроса, который вы мне предложили, — в отношении того, как Комиссаров взялся уничтожить Распутина, но потом торговался с Белецким (кто больше даст, кому выгоднее служить?). Тогда ему не поверили, что он обладает возможностью уничтожить Гришку. Чтобы доказать, — он отравил всех кошек на квартире Григория; значит, он мог бы и самого Распутина отравить… Это послужило ему доказательством перед Белецким, перед тем кружком… Когда Распутин вошел и увидел, что кошки все дохлые, он говорит: «Это князь Андроников перетравил кошек!..» В результате [44]Андроникова в Рязань выслали… Тут же, вместе, мешается трагизм государства в таких фактах!.. Манасевич-Мануйлов больше влиял на Питирима. Манасевич-Мануйлов вел раньше иностранную агентуру и наблюдал за послами, при этом неизвестно, в чью пользу это наблюдение… Это в высшей степени опасный человек!.. И этот Манасевич-Мануйлов сажает Штюрмера. Гришка говорит: «Хотя он старый, но ничего! — справится…» К Штюрмеру Распутин относился с презрением: — «Он, — говорит, — ничего: «хороший!..» — и через Манасевича-Мануйлова действовал на Штюрмера, как ему было угодно…

Соколов. — Почему Манасевич-Мануйлов пожелал посадить в председатели Совета Министров Штюрмера?

Хвостов. — Он его раньше знал в Ярославле. (Манасевич был агентом заграничным, у него чинов не хватало…) Он был в Ярославле начальником арестантских отделений при Штюрмере, и там они познакомились. При постройке был тюремный инспектор, который подробно рассказывал о постройках в Ярославле…

Председатель. — К какому времени это относится?

Хвостов. — Это было лет 20 тому назад… Штюрмер пришел с фирмой определенной и ясной… Мне хотелось, кроме фирмы, каких-нибудь доказательств принадлежности к немецкой партии или к иудейской… Прежде, говорят, он был вхож к немецкому послу: было ли это по консервативным убеждениям или так, — но, во всяком случае, фирма была самая печальная!.. Сразу были выгнаны из Министерства Внутренних Дел разные экзекуторы, которые требовали отчета[*]… Одним словом, он свои счеты сводил с теми, кто ему мешал, когда он заведывал департаментом общих дел… Манасевич-Мануйлов стал своим человеком, и все стало через него делаться… Я слышал, будто один француз — Риве, который участвовал в разных делах с Манасевичем-Мануйловым, вместе с ним издал биографии русских государственных людей и что там были такие, за которые Штюрмер заплатил большие деньги, — чтобы книга эта не вышла в свет…

Председатель. — Что вы знаете относительно желания Распутина провести в Военное Министерство ген. Беляева?

Хвостов. — Я это знаю по «листкам…»

Председатель. — А эти листки документировали те разговоры, которые слышали ваши агенты у Распутина?

Хвостов. — Лично я ничего не слыхал, и с Распутиным о Беляеве ничего не говорил. Но эти листки говорили, что Распутин очень хвалит Беляева. Ругая Поливанова, он говорил: «Вот Беляев хороший министр был бы, — что там папашка смотрит!..» и т. д. Потом, будто, он рассказывал, что он ничего поделать не может с Поливановым: «Папашка не хочет его увольнять!.. Александре я сказал, что бог желает, — а папашка уперся… Что же ты сделаешь!..» [45]

Председатель. — Каким образом Беляев сошелся с Распутиным?

Хвостов. — Я это объяснял просто известным карьеризмом: Беляев был товарищем, а ему хотелось быть министром.

Председатель. — А вы не успели себе выяснить, какие силы стояли за спиной Белецкого?

Хвостов. — Я считал, что Белецкий просто желает сесть на мое место! Меня на эту мысль наводило то, что он не переезжал из своей квартиры и чего-то ждал: мне казалось, что он прямо хотел переехать на Фонтанку и что он это подчеркивает…

Председатель. — Вы не можете ли сказать, верно ли это?

Хвостов. — Мне противен стал Белецкий, потому что его хвалил Распутин, а тот, кого он проводил, мне делался неприятен…

Председатель. — Откуда у вас убеждение, что Распутин пользовался безграничным доверием как самого отрекшегося императора, так и императрицы, что они с ним совещались по самым важным государственным вопросам?

Хвостов. — Я вынес это впечатление, потому что, например, скажет Распутин «папашке» поехать в Думу, — и поедет!..

Председатель. — Так что назначения министров, по вашему мнению, всецело зависели от Распутина?

Хвостов. — Например, про Горемыкина он говорит: «Я скажу старика выгнать, потому что старик совсем не годный!..»

Председатель. — Какие еще имеются у вас примеры подобного влияния Распутина?

Хвостов. — Сейчас не помню… Если бы я тогда записал все!.. Были выгнаны Самарин и Щербатов. Меня очень интересовало, кто ко мне премьером на шею сядет, и вот, например, такой факт. Одно время мне пришлось выехать в Москву, чтобы разгрузить узел. Мне хотелось, чтобы была произведена ревизия дорог. Я сделал доклад, что необходима сенаторская ревизия железных дорог и, по логике, я указал ген. Нейдгардта[*], который делал сенаторскую ревизию. (Я его указал потому, что мне очень понравилось его ревизионное заключение, так как, мне казалось, действительно, мерзостью брать 100% при воссоздании флота…) Когда меня бывший император спрашивал: «Кого же вы думаете ревизующим сенатором сделать?» — я указал на Нейдгардта. Тогда мне страшно воспротивились — весь Совет Министров был против: «Как смеет министр внутренних дел касаться путей сообщения?! Хоть умри, а это не ваше дело!» Конечно, Горемыкин страшно противодействовал… И тут состоялось назначение Трепова…

Председатель. — Трепов был назначен через Распутина?

Хвостов. — Не знаю, через кого; но он был полной неожиданностью для всех. В это время Трепова подзудили: он поехал [46]в Ставку, и, как серьезный человек, сказал, что он не допустит этой ревизии, что он только что назначен: дайте ему осмотреться! — потому что ему оскорбительно, что он, будучи только что назначен, сразу подпадает под ревизию… (На этой почве у нас сразу же на рога!) Он привез из Ставки бумажку, что ревизия отменяется. Мое положение получилось странное: я выхлопотал эту ревизию, Нейдгардту сказал, тот передал… Началась междуведомственная история!.. На императора это страшно подействовало, и ему неловко стало, что я попросил, он согласился, а затем — отменил. Тогда он посоветовался с Григорием, как рассказывал сам Григорий: «Со мной, — говорит, — папашка советовался: как быть? — он обидел «внутреннего», но и «железного» не хочет обидеть… Но я ему сказал: ты их позови, поставь рядом, да не приказывай, а скажи: — «будьте вы в мире, — что вам ссориться — будьте по-божьи!..» Когда я этот рассказ получил, я посмеялся… Через несколько дней я еду с очередным докладом (обыкновенно доклады были в 5 час., тут, почему-то в 11 час.). Доклад был очень краткий. Меня просят подождать в приемной. Минут через 10 является Трепов. Нас зовут вместе в кабинет, и тут происходит буквальное повторение того, над чем я, за три дня перед тем, смеялся! Вошел император, обратился к нам и говорит: «Господа, я вам не приказываю, а вас прошу убедительно, — для пользы России, — этого не делать, этих контров: я ошибся, поторопился…» После этих двух фактов, могло ли быть у меня сомнение в том, что там гипнотическое влияние?!.

Председатель. — На чем основано ваше утверждение относительно того, что Распутин собирал и распускал Государственную Думу. Так по «листкам» выходило?

Хвостов. — Кажется, Комиссаров передавал, что Распутин говорил: «Вот я сижу и думаю: собирать или нет Думу?» Вот, раз такие вещи попадаются в «листках», и раз он меня поставил на очную ставку с Треповым, — почему он не мог собирать и распускать Думу?

Председатель. — Распутин знал военные и государственные тайны и рассказывал о них?

Хвостов. — Я думаю, что, попадая в психологический момент, он передавал направо и налево… А что он не был сознательным шпионом, меня убеждает то, что он тогда бы молчал: только бессознательный шпион может рассказывать извозчику, половому, какому-нибудь купцу, женщине, музыканту из Вилла-Родэ!.. Значит, это не был сознательный шпион, потому что иначе он бы хранил это и говорил только тому, кому об этом ведать надлежит…

Председатель. — А из чего вы заключаете, что назначение Беляева было желанием Александры Федоровны? [47]

Хвостов. — Ее желанием было то, о чем постоянно нашептывали… Распутин говорил, что она — «старалась, что она и так, и этак, а папашка не хочет…» Я уверен, что это была прямо гипнотическая штука! Но как Беляев подошел к нему? — Я не знаю. Я хотел даже выяснить, но это было в высшей степени трудно… Беляев заведывал контр-разведкой. Когда я говорил Комиссарову, нельзя ли через агентов выяснить, почему Беляев близок к Распутину, то мне сказали: «Там контр-разведка: мы провалимся с попыткой установить самостоятельное, непосредственное наблюдение… Там контр-разведка, — они наших прогонят, потому что они имеют право: они строже, чем агенты департамента полиции…» (Агенты департамента полиции должны немедленно уступить контр-разведке, которая строже, в смысле наблюдения, всякой другой разведки…)

Председатель. — Вам известно, что Беляев, еще до назначения его министром, проник к бывшей императрице Александре Федоровне и бывал у нее в интимной обстановке?

Хвостов. — Мне говорили, что бывал.

Председатель. — Через кого вам известно?

Хвостов. — Я не помню, через кого… Это было так давно… А потом, уже после того, как я ушел в отставку, мне передавали, что он бывал, потому что заведывал военнопленными… Было это или нет — я не берусь судить. Но что он заведывал военнопленными, — это факт. Александра Федоровна постоянно поручала через разные сферы узнать о каком-нибудь Фиттингофе или других пленных, чтобы им облегчили положение, разрешили носить оружие и т.д. Беляев, на этой почве, получал необходимые указания. А потом, лично я должен засвидетельствовать, что, когда обо мне повели агентуру и стали за мной следить по пятам (меня не обманешь! — я вижу, как эти агенты шныряют около меня, ходят, кружат: лица определенные…) — тогда я посмеялся в департаменте кому-то из бывших служащих (кажется Климовичу)… Жена моя говорит ему: «Как вам не стыдно, все-таки? Что же вы наблюдаете за моим мужем?» Или я ему сказал: «Что же вы наблюдаете за мной: что я? — пойду бомбы делать?… Только что был я министром внутренних дел и мне шагу не дают пройти!» — Климович сейчас же позвонил в охранное отделение (я раньше показал, что кто-то из департамента полиции, — забыл кто; но, сейчас, я вспомнил кто: это был Климович…). Он спросил у ген. Глобачева: «Что — Алексей под наблюдением?…» — Он говорит: «Нет». — Климович говорит мне: «Помилуйте, какие пустяки! Вот я сейчас спрашивал Глобачева: он утверждает, что, безусловно, — нет!» — А он, как директор департамента полиции, был обязан сказать правду, а во всяком случае, директор департамента полиции должен был знать, нахожусь ли я под наблюдением или нет… Но он утверждал, что [48]нет, и привел доказательство, что Штюрмер знает, что Климович мною назначен и что, очевидно, если бы он захотел установить наблюдение в Царском, то поручить это лицу, мною назначенному, — все-таки было опасно, хотя бы у него и никакой связи со мною не было; и, что если даже я и нахожусь под наблюдением, то, очевидно, — под наблюдением контр-разведки… А потом мне надоели, настолько за мной наблюдали! В связи с убийством Распутина меня чуть не арестовали… Я говорил Гучкову на Кавказе: «До чего мне надоели агенты: ходят по пятам!» — Даже дети мои, наблюдая из окна, смеялись, видя, как сыщики застегивали мне фартук, когда я садился в экипаж (у меня была лошадь), а потом за мной ехали…

Председатель. — Вы знаете что-нибудь о салоне баронессы Розен?

Хвостов. — Относительно этого салона у меня было большое подозрение… Я до него добирался, но в пять месяцев ни до чего не добрался… Если бы я у власти находился не пять месяцев, а больше, я бы добрался… До меня доходили слухи, что там бывают типы разнообразного характера, что она страшно широко живет (вечные оргии, пьянство) и вместе с тем, нет у нее никаких средств к существованию… Туда приезжали великие князья, различные близкие великим князьям люди, разные дамы, которые с ними вращались, там скапливался самый странный элемент… Меня удивило, что там же очутился Ржевский. — Представьте себе: обедает там Добровольский, великий князь Борис Владимирович, их дамы, а завтракает — Ржевский!..

Председатель. — А какое отношение, по вашим сведениям, министр юстиции имел к этому салону?

Хвостов. — По моим сведениям, он имел близкое отношение: по моим сведениям, он там часто бывал. Меня поразило потом, что Беляев там часто бывал. Когда я ему говорил: «Что же вы у баронессы Розен бываете?» — он мне отвечал: «Там очень интересно — многое можно узнать от великих князей…» Я думаю: если многое можно было узнать от великих князей, — это многое могли узнать какие-нибудь немецкие господа, которые туда попадали!.. В особенности меня поразило, что там Ржевский бывал. Меня удивляло, что такая изящная, элегантная женщина могла иметь дело с такой, с моей точки зрения, рванью, как Ржевский!.. Все это мне казалось чрезвычайно подозрительным. (Говорили потом, что там есть какой-то инженер, который дает деньги… Но этого инженера никто не видал…) Тут были и артисты и корреспонденты самого обычного свойства, тут же — фешенебельные куртизанки… Меня еще поразила такая вещь: у княгини Долгорукой, о которой я говорил, была дочь — испанского или португальского происхождения: эта дочь вышла замуж (нашла дурака — князя Оболенского, которого из церкви [49]выгнали вон), и, под фирмой Оболенской, поехала делать свои дела… В России, если она Бель-Гвазини[*], к ней подозрительно относятся; ну, а княгиня Оболенская всюду вхожа!.. Говорят, что и баронесса Розен хотела также стать княгиней Оболенской… Не знаю, стали или нет[*], не знаю даже, почему ей нужно было титул получить…

Председатель. — Будьте добры назвать нам несколько лиц из тех, кто вам листки писал. У вас нет копий?

Хвостов. — Какие-нибудь кусочки завалящие, может быть, и найдутся… Хотя, едва ли! — Так меня перетряхнули с обыском.

Председатель. — Вряд ли вы у себя их держали… Может быть, у ваших друзей сохранились?

Хвостов. — У меня захватили все досье — целые тетрадки. Отчего эти тетрадки были у меня? — Я их имел для доклада, когда я ожидал, что после письма, мною написанного, я буду принят бывшим государем: я хотел эти листки отобрать и дать ему…

Председатель. — Вы это письмо нам доставите?

Хвостов. — Если оно цело.

Председатель. — А фотографию доставите?

Хвостов. — Если эта фотография цела, потому что при обыске все рвали…

Председатель. — Расскажите теперь несколько подробнее о «листках».

Хвостов. — Листки эти были психологически подобраны: я хотел императору показать все те листки, где его звали «папашкой…» Они у меня были не все вместе, но систематизация этих листков нужна была для того, чтобы вручить бывшему государю. Я на словах ему все сказал; но эти листки были систематизированы…

Председатель. — Раз у вас фотография письма сохранилась, может быть сохранились и копии этих листков?

Хвостов. — У меня не сохранилось ничего, — только письмо: это единственный документ, который сфотографирован.

Председатель. — Фотографии листков у вас нет, но может быть копии есть?

Хвостов. — Копий тоже нет.

Председатель. — Вы обещаете справиться?

Хвостов. — У меня было в двух экземплярах; но все это было вместе, там же: все это было уничтожено…

Председатель. — В двух экземплярах? Не затем же, чтобы их вместе держать?

Хвостов. — Ведь это было недели две или полторы до обыска: они все были приготовлены, чтобы получить недостающие и систематизировать…

Председатель. — Вы постараетесь их доставить? [50]

Хвостов. — Я постараюсь…

Председатель. — Может быть вы назовете нескольких из тех лиц, которые явились авторами этих листков?

Хвостов. — Я думаю, что лучше всего вам об этом Комиссаров расскажет.

Председатель. — Комиссаров ведь вам не составлял эти листки?

Хвостов. — Он не составлял; он мне рассказывал…

Председатель. — Комиссаров вам сведения доставлял, а кто автор этих листков?

Хвостов. — Я не могу никого из них назвать: не потому, что я не хотел бы назвать, а потому что они были взяты из агентуры…

Председатель. — Вы из какой среды их брали? Из агентов охранного отделения или из какой-нибудь другой среды?

Хвостов. — Мне доставляли всякие листки… А сами-то они ведь, — с подложными паспортами…

Председатель. — Каким путем вы пришли к этим людям: кто вам их дал? — Ведь до того, как вы сделались министром внутренних дел, едва ли вы с ними видались?

Хвостов. — Мне дал их Комиссаров; но, таким образом, от Комиссарова же были и другие лица, которые мне доставляли сведения… Потом, я говорю о «листках»: а ведь это просто записочки…

Председатель. — Это так называемый «журнал агентов»?

Хвостов. — Нет, журнал у меня был другой — филерский, из охранного отделения… А эти лица часто записочки, выписки делали из этого журнала…

Председатель. — Эти люди, которые толкались около Распутина, — они с вами непосредственно говорили или у вас были лица, заведывающие ими?

Хвостов. — У меня были люди…

Председатель. — Сколько человек?

Хвостов. — Кажется, четыре было.

Председатель. — Может быть, вы старшего можете назвать?

Хвостов. — Это вы можете узнать у Комиссарова…

Председатель. — Но ведь вы и потихоньку от Комиссарова держали людей?

Хвостов. — Если Комиссаров назовет людей, то я их могу указать.

Председатель. — Комиссаров, как вы говорили, вас отчасти надувал, и вы имели самостоятельных агентов: может быть про ваших агентов Комиссаров и знал через своих контр-агентов, но мне бы хотелось узнать от вас?

Хвостов. — Фамилии их я не знаю, я найду может быть способ выяснить… А потом словесно многие мне рассказывали: просто [51]из моих некоторых знакомых, которых я просил вникнуть, внедриться… По поводу кружков, например: Андроников, Бурдуков… Они мне рассказывали… Из всего этого составляли, правда, листки подробные, — они у меня были, и в делах охранного отделения должны были сохраниться…

Председатель. — Скажите, пожалуйста, вы не дознались, куда Мануйлов-Манасевич на этом быстроходном автомобиле периодически увозил от вас Распутина?

Хвостов. — Я совершенно понятия не имею! Я подозреваю самые худшие дела: какие-нибудь совещания, может быть по каким-нибудь своим аферным делам, которые должен был проводить Распутин, получая что-нибудь за проведение дела… Я говорил Поливанову, что этот автомобиль мне надоел, что он мне подозрителен…

Председатель. — Что же военный министр не мог ничего сделать? Не мог протестовать против предоставления Распутину этого военного автомобиля?

Хвостов. — Повидимому, он ничего не мог сделать, потому что этот автомобиль остался у Распутина…

Соколов. — Вы не знаете, какую роль играла фрейлина статс-дама Буксгевден? Затем вы упоминали, что Андроников был информатором у министра внутренних дел. Вы не можете других информаторов назвать?

Хвостов. — В Царском Селе главным информатором был Андроников…

Соколов. — Кроме него, — в интересах освещения не только Царского Села, но и общего течения, — у департамента полиции и охранного отделения были информаторы?

Хвостов. — Я этого совершенно не знаю: меня это совершенно не касалось. Там, повидимому, были свои информаторы…

Соколов. — А у Белецкого были свои информаторы?

Хвостов. — Должно быть, были… Повидимому, — контр-разведка: эти господа известны охранному отделению, но и то не всем офицерам… Каждый офицер свою карьеру строит на том. Если ему попадется хороший информатор-сотрудник, он никому его не отдаст: только сам этих господ знает и с ними говорит… Иногда, если у офицера хороший информатор, он его выведет в люди — сделает начальником сыскного отделения… Поэтому, конечно, этот офицер никому его не передаст, потому что, если он передаст, то ему самому будет грош цена, его не возьмут ни в какую должность!.. Если у кого-нибудь из сыскной части есть информатор, то это его пожизненное родовое имущество, в редких случаях он передает его кому-нибудь… По крайней мере, Белецкого обвиняли, когда он ушел, что он никому не передал… Меня интересовало, кого он мог передать: был ли у него какой-нибудь информатор? Мне говорили, что если информатор был, то не у него, а у [52]директора какой-нибудь контр-разведки, который проверял начальника сыскного и жандармского управления: правильно ли он все дает, не врет ли в своих донесениях? Правильно ли организуют надзор? Тогда было обвинение на Белецкого, что будто бы…

Соколов. — Когда Белецкий делал доклад по департаменту полиции, он, вероятно, ссылался в докладе на то, что это ему сообщил такой-то агент?

Хвостов. — Это так не делается. Только один кто-нибудь может руководить делом: если он доказывает, что такая-то вещь устанавливается, его не спрашивают, Иванов или Петров это ему сказал, а факт принимается на веру…

Завадский. — Какую роль в этих темных кружках играл Курлов?

Хвостов. — Положение Курлова при Белецком было несколько плачевно, потому что Белецкий Курлова никуда не допускал… Потом, в отместку, Курлов — при Протопопове — послал Белецкого на Кавказ — ревизовать!.. Эти два специалиста переварить друг друга не могли: мог быть всецело хозяином один или другой!.. Поэтому мне бывало смешно: как только Курлов начинает проситься, Белецкий говорит: «Такого человека близко допускать нельзя, он скомпрометирует!..». Наоборот, когда Курлов стал у власти, он находил, что Белецкого лучше послать на Кавказ!.. Повидимому, у них заговора не могло быть, потому что каждый хотел быть всецело хозяином положения…

Иванов. — Вы изволили подробно очень рассказать о вашей борьбе с влиянием Распутина, при чем вы указали, что это влияние ведет к гибели России. В чем, собственно, вы видели эту гибель?

Хвостов. — Я видел краеугольную, основную причину гибели — и до сих пор вижу в этом причину всего совершившегося теперь, — что, в глазах правых кругов, ведь монарх должен же на кого-нибудь опираться: на крайне правую организацию, на левые или центр… Распутин своей деятельностью довел до того, что не только центральные, мирные, лойяльные круги не стали ему доверять, а что даже правые организации не стали ему доверять и сказали, что не могут больше существовать… Я не могу быть заподозрен в крайней левизне, но, в конце концов, — всему есть предел — в глазах тех, кто не хотел извлекать тех или других коммерческих выгод… И это вредило больше, чем сто революционных организаций, которым можно было противодействовать!..

Председатель. — Когда вы к нам пожалуете, чтобы доставить, если вам удастся достать их, фотографии и копии с охранных листков, а также списки лиц, которые давали эти листки?

Хвостов. — Я в понедельник хотел проводить семью в Орел… Если мне удастся это сделать до понедельника, то я у вас буду в понедельник. Если я могу достать эти документы в Петрограде, [53]тогда в понедельник днем, а если их нет в Петрограде, тогда я постараюсь узнать, где они, — и достану…

Председатель. — Может быть, вы утром к нам зайдете?

Хвостов. — Непременно зайду, если я в Петрограде найду что-нибудь… Если нет в Петрограде, я узнаю где, и съезжу в Москву.

Председатель. — Я просил бы вас не задержать, по возможности… Я должен вас предупредить, что факт вашего допроса станет известным, и вы будете объектом запросов со стороны представителей печати: нам бы хотелось, чтобы вы отклонили беседу с репортерами…

Хвостов. — Это в моих интересах. Мне неприятно, чтобы меня трепали… Если же вы разрешаете мне ссылаться на комиссию, то я буду избавлен от всякой назойливости…

Источник: Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев. — Л.: Государственное издательство, 1924. — Т. 1.

 

Наши партнеры:
 
Кафедральный собор Святых Новомучеников г.Мюнхен