Константин Симонов. ДЕВУШКА С СОЛЯНОГО ПРОМЫСЛА

В детстве она, должно быть, била мальчишек и верховодила на своей улице. Не потому, что была сильнее, а потому, что была храбрее.

Такой осталась и сейчас. Она ездит на своей старенькой полуторке там, где не всегда рискуют ездить мужчины.

Она была мотористом на соляном промысле, но 23 июня ее вызвал директор и сказал:
- Паша, ребята пошли в армию, тебе придется работать по утрам на моторе, а по вечерам ездить на полуторке. Сможешь?
- Смогу, - коротко сказала она...

Через два с половиной месяца война подошла вплотную к соляному промыслу. По ночам где-то близко за рекой громыхали пушки.

Однажды на промысел приехал комиссар полка и сказал, что ему нужна машина.
- Машина есть, товарищ комиссар, - сказал директор. - Но, понимаете, тут одна загвоздка. У меня шофер...

Но Паша не дала ему договорить, это была у нее вечная привычка, еще с детства – не давать договаривать старшим.
- Товарищ комиссар, - заговорила она быстро-быстро, так, чтобы директор не успел вставить слово. - Товарищ комиссар, я уже три месяца вожу машину, а если я в платочке, то вы же меня переобмундируете, а, товарищ комиссар?

Но переобмундировать ее так и не успели. Она села за руль и уехала с соляного промысла в полк вместе с комиссаром. И наступили дни и ночи, среди которых никак нельзя было выбрать час, чтобы съездить в тыл и подобрать себе подходящую форму.

Так мы и встретили Пашу не передовых позициях в старом синеньком, под цвет глаз, платьице и в лихо, по-казачьи сбитой на затылке косынке.

Все было по-прежнему, как на соляном промысле. Та же машина, то же платье, только в кабине рядом с Пашей стояла не по росту винтовка.

Мы сели с Пашей в грузовик и, пробираясь по кочковатой, перерезанной рвами и затянутой проволокой земле, поехали на передний край. Через два километра немцы начали стрелять. Теперь это был не тот далекий орудийный гул, который Паша слышала по ночам у себя на соляном промысле. Это теперь было совсем близко слышно и, главное, видно. То слева, то справа впереди машины раздавался резкий воющий звук и поднимался черный столб земли и дыма.

В следующую минуту мина разорвалась совсем близко, машина затормозила; сидевший в кузове политрук перегнулся через борт и, улыбнувшись, взял Пашу за руку.
- Что вы?
- Пробую, как у вас пульс. Нет, как будто ничего, в порядке, - сказал политрук.

Паша вместо ответа за секунду взяла
его руку.
- У вас тоже как будто ничего, - сказала она задорно. Несмотря на серьезность положения, все невольно засмеялись.

Мины все гуще ложились впереди машины, дальше начиналось открытое поле. Мы оставили Пашу с ее машиной в перелеске за домиком и пошли пешком.
- А, может, и дальше поедем? — крикнула, она вдогонку.
- Дальше нельзя, Паша.
Она недовольно пожала плечами.

Мы были уже в каком-нибудь километре от немцев. С того берега реки от времени до времени короткими очередями строчили немецкие пулеметы.
- Хорошо бы сюда поближе полковые минометы, - сказал комиссар полка.
- Кто-то ответил ему, что распоряжение уже отдано, но придется подождать, лошадей побило, и минометы тащут на руках.

И вдруг, словно опровергая эти слова, сзади из-за рощицы, той, где мы оставили Пашу, выскочила полуторка. Она пролетела сзади нас и свернула налево за бугор. В кабине мелькнула белая косынка, сзади на буксире за машиной, подпрыгивая на кочках, ехал миномет со снарядными ящиками.

Это было так неожиданно, что немцы не успели пристреляться, и серия мин обрушилась далеко позади проскочившей по полю машины. Через несколько минут машина так же мгновенно промелькнула обратно.

По ходу сообщения к нам добрался командир роты.
- Установили миномет, - сказал он, - дивчина-шофер увидела, как ребята его тащат, и говорит «Давайте подвезу», ну вот и подвезла, молодец!

Машина мелькала сзади нас еще несколько раз. Она подвезла почти к самым окопам сначала ящики с минами, потом группу бойцов.

Когда через несколько часов мы вернулись в рощицу, машины там не было. Мы оглянулись, ища ее глазами. Вдруг раздался короткий гудок и из-за деревьев выскочила машина. Паша резко затормозила и, спрыгнув почти на ходу, подбежала к нам.
- Все хорошо, не попали в вас? А то я боялась, вдруг попадут, - говорила она сразу, запыхавшись, без запинки, - а где политрук? С вами был, его не ранило?

Мы объяснили ей, что политрук остался в окопах. Она на секунду остановилась, пересчитывая нас глазами. Потом облегченно вздохнула, очевидно, по ее подсчетам, все сегодняшние пассажиры были живы и здоровы.

- А где же вы были, Паша? Вам же приказано было, чтобы ждали тут.
- Я? Тут один подошел, там налево впереди раненые есть, и вот сейчас взяла и поехала, только меня не пустили; выехала в поле, и не пустили, говорят, стреляют, потом, когда стемнеет, тогда и вывезешь. Но я все-таки постояла в поле, смотрела долго, долго, куда потом ехать, чтобы скорей их взять. Я не буду ждать, когда совсем стемнеет, только пусть будет чуть-чуть темно, я поеду. Я быстро их привезу, я все сейчас разглядела, куда ехать. А вы что, сейчас уезжаете? – добавила она.
- Да.
- Я вас сейчас отвезу, а потом вернусь и за ними поеду. Хорошо?
- Хорошо, Паша, очень хорошо.

Нам всем до одного хотелось сказать ей в эту минуту самое хорошее, самое дорогое, что людям легче жить, легче воевать и умирать, когда они видят рядом с собой ее, озорную девчонку из деревни Полевые Новоселки, беззаветное, русское женское сердце, которое даже не назовешь золотым, потому что ему нет цены.

Паша ожесточенно крутила ручку, заводя машину. Она торопилась нас отвезти. Ей хотелось попасть сюда обратно поскорей, когда будет еще совсем чуть-чуть темно. В окопах лежали и ждали ее раненые, которых она уже считала своей собственностью, которых она в своих торопливых мыслях уже давно вытащила, отвезла, обмыла и уложила на белые санитарные койки.

Мы приехали еще раз в этот полк через два дня. Еще издали были слышны частые разрывы мин. Как-то невольно думалось о Паше, хотелось опять увидеть ее белый платочек и васильковое платье, услышать ее торопливую скороговорку. И в то же время боялись за нее, боялись, потому что на войне часто встречаешься для того, чтобы больше не увидеться.

Но первый, кого мы увидели, была она.

Паша стояла у своей машины веселая, растрепанная, все еще так и не успевшая переобмундироваться.
- А у меня мою машину ранило, - сказала она вместо приветствия, - меня не ранили, а ее ранили.

И Паша засунула всю свою маленькую, измазанную в масле пятерню в пробоину на капоте.
- И еще вот тут и тут, - показывала она ранения своей машины, - я их тогда всех отвезла, а вчера еще поехала, и вот попали. Но это ничего, она у меня все равно едет, не боится.

Паша хозяйственно похлопала рукой по машине.
- Вы опять со мной туда поедете? - показала она рукой на север, по направлению далеких минных разрывов.
Командир кивнул.
- Вот и хорошо, - сказала Паша, как всегда торопливо, поворачивая заводную ручку. - Не надо, не помогайте, я сама.

Машина свернула на север и поехала навстречу громыхающим впереди минным залпам.

Бойцы стояли у дороги, провожая взглядами раскрашенный под осеннюю листву грузовик с шофером Пашей Анощенко - героиней боев за Крым.
ЮЖНЫЙ ФРОНТ.

(«Красная звезда», 1 октября 1941 г.)

#Вместо_комментария, или
О чём не написала #Старая_газета

Константин Симонов. «Разные дни войны. Дневник писателя»*:

«В «Красной звезде» был напечатан не только снимок Паши Анощенко, но и мой очерк о ней «Девушка с соляного промысла». Как потом выяснилось, и то и другое тогда, в сорок первом году, могло ей дорого обойтись.

Облик этой дерзкой и самоотверженной «шоферки» врезался мне в память на долгие годы. Через пятнадцать лет после тех событий в Крыму, о которых идет речь в дневнике, я написал маленькую повесть «Пантелеев», в которой были и Арабатская Стрелка, и погибшая рота, и не успевшая переобмундироваться девушка в выцветшем платье и косынке, возившая под огнем минометы, прицепив их к своей пробитой осколками полуторке. Именно эта повесть еще через десять лет помогла мне разыскать Пашу Анощенко.

Однажды я нашел у себя на столе письмо, пришедшее из Керчи. В обратном адресе была указана незнакомая фамилия, но с первых же строк письма стало ясно, что в нем идет речь о хорошо знакомых мне событиях. Вот это письмо с некоторыми сокращениями:

«Обращаюсь к Вам с просьбой. Дело касается одной статьи, напечатанной в журнале «Москва» под заголовком «Рассказ Пантелеева». В этом рассказе Вы описали то, что происходило в Крыму, на Арабатской Стрелке, под Геническом. В рассказе упоминается о девушке-шофере, которая подвозила боеприпасы к передовой. Когда я прочитала этот рассказ, я узнала в девушке-шофере себя.

Это было в конце сентября 1941 года. Я была вольнонаемная - меня брали на укрепление обороны с машиной. Я возила снаряды на передовую линию из дер. Ген. Горка (Геническая Горка. – Прим. С.Х.), где находился штаб, через пионерский лагерь к Геническу. По машине немцы вели обстрел. В машине находились пять бойцов, снаряды, был прицеплен полевой миномет. Осколком снаряда ударило в капот по брызговику, капот отлетел, к счастью, мотор не задело, верх кузова машины был прострелен пулями. Мотор заглох. Бойцы ушли в окоп, а я в это время продула трубку, подающую горючее, завела мотор, собрала бойцов, и мы поехали дальше.

Снаряды мы разгрузили на передовой у домика, стоявшего в стороне от пионерлагеря. Обстрел продолжался, было прямое попадание в дом, и это спасло машину и снаряды... Эти события потом были описаны в газете под заголовком «Девушка с соляного промысла» […].

Прошло много лет. Дни войны стали забываться, и вот однажды одна учительница, которой я раньше рассказывала о днях, проведенных на обороне Геническа, принесла мне журнал с описанием этих событий. Читали рассказ всей семьей, затем я отослала его в Ленинград сыну (он там учился), а он отдал его кому-то почитать, так и затерялся. Больше у меня ничего не осталось, что бы напоминало мне о прожитых годах войны... Очень хотелось бы иметь хоть одну газету военных лет с описанием этого эпизода моей жизни. Но где хранятся такие газеты, я не знаю. Может, Вы сможете в этом мне помочь?

До свидания, с уважением к Вам Колупова Прасковья Ник. Фамилия до замужества Анощенко П. П. В газете моя фамилия указывалась правильно, а в журнале нет, там было написано Горобец, правильно Анощенко».

Я написал Прасковье Николаевне и вскоре получил ответ:
«...Вы просите рассказать Вам о том, как сложилась моя жизнь-судьба после сентября 1941 года. Я вам опишу.

2 ноября 1941 года по приказу командования временно отступить мы начали отступать через пролив в Тамань. Я в это время работала на санитарной машине. И я с ранеными переправилась в Тамань. В Тамани меня вызвал полковник Ульянов и сказал, что наш полк расформировывается и что я с бойцами направляюсь в Краснодарский край, ст. Роговская, в медсанбат 217. Там я встретилась со своим мужем Беспяткиным Георгием Ефимовичем, в то время он был лейтенантом. Замуж я вышла еще до войны, но паспорт заменить не успела, так я и осталась на своей фамилии. Жить нам пришлось недолго, 22 марта нашу 156-ю дивизию направили на поддержку керченского десанта. 9 мая начали отступать. Я возила раненых на сан. машине с д. Михайловки в крепость г. Керчи, а 14 мая мне сказал старш. лейтенант, что мой муж Беспяткин Г. Е. погиб в боях за Керчь.

После отступления с Керчи нас направили опять на фронт под Ростов. Под Ростовом около реки Маныч мы попали в окружение. Мы разбились на маленькие группы по приказу командира и начали ночами выходить из окружения. А днем я переодевалась в гражданскую одежду и добывала продукты для нашей группы. Шли мы Сальскими степями. Когда пробираться стало труднее, мне сказали, что мне, как будущей матери, лучше пробираться одной. И я пошла одна. Идти было очень трудно, шла, в основном, ночами, выбирала проселочные дороги, ровно месяц и десять дней.

На сольпром, где жила раньше, я не пошла, так как мне сказали, что меня разыскивают и что у начальника полиции лежит вырезка - фотография и статья из газеты обо мне - на столе под стеклом и он все время узнавал, не вернулась ли я. Итак, мне пришлось жить на другом сольпроме, вблизи Керчи. Но и здесь стало известно, что я служила в армии. Местный полицай допрашивал меня, с какой целью я вернулась сюда, и бил. В этот период у меня родился сын. Я назвала его в честь погибшего мужа Георгием.

Жена полицая заступилась за меня, сжалилась, как женщина, что у меня маленький ребенок. Но все же полицай сказал одному немецкому офицеру, что я русский солдат и что муж был командиром. Офицер этот пришел к нам домой, бил и сказал, что меня расстреляют. Пригрозил, что если я уйду, то расстреляют всех родственников, а сам поехал за гестаповцами. К счастью для меня, он не доехал, по дороге погиб. А я забрала ребенка и уехала в Исламетрский район, где жила до освобождения Керчи. В этих местах были люди, эвакуированные с сольпрома, они знали обо мне все, но меня никто не выдал, а когда находили листовки, приносили мне читать.

Когда освободили Крым, меня сразу же райзо направило на работу в Марфовку шофером. Там я работала до 1947 года. В Марфовке я познакомилась с Колуповым Василием Ивановичем. Он был инвалидом второй группы, во время войны был в Ленинграде пережил блокаду. Он жил один с двумя ребятишками. И я решила выйти замуж и воспитать своего сына и этих двух ребятишек. Всей семьей мы выехали на Арабатскую Стрелку, где я опять работала шофером».

В конце письма Прасковья Николаевна коротко написала о своей жизни, что работает в колхозе «Рассвет», но свою старую шоферскую специальность оставила. Трое старших сыновей в их семье теперь уже сами взрослые, женатые люди. Один работает начальником связи, другой - горным мастером, третий - шофером. А четверо младших - три дочки и сын - еще учатся, самый младший, Василек, - всего-навсего в первом классе.

Я достал из архива старый номер «Красной звезды» с моим очерком и с фотографией Паши Анощенко.

В очерке были строчки о нашей тогдашней тревоге за ее судьбу: «...Еще издали были слышны частые разрывы мин. Как-то невольно думалось о Паше. Хотелось опять увидеть ее белый платочек и васильковое платье, услышать ее торопливую скороговорку. И в то же время боялись за нее, боялись, потому что война и слишком часто встречаешься для того, чтобы больше не увидеться...»

Опасения такого рода мучительно часто оправдывались на войне. Могли оправдаться и на этот раз - и там, на Арабатской Стрелке, и потом под Керчью, под Ростовом, в окружении, в оккупации...

И все-таки не оправдались. Хотя для того, чтобы узнать об этом, понадобилось много лет».

* - М. : «Художественная литература», 1982.

#Напоследок
Под безымянным комиссаром полка, с которым Паша Анощенко уехала с соляного промысла на так близко подошедшую передовую, под Геническ, Константин Симонов осенью 1941-го имел в виду вполне конкретного человека, и куда выше рангом – корпусного комиссара Андрея Семеновича Николаева (1902 – 1942).

В творчестве Симонова Николаев тоже появился. Он стал прототипом главного героя рассказа «Третий адъютант». Подробнее – в наших заметках: «ХРАБРЫЕ УМИРАЮТ РЕЖЕ!»
https://vk.cc/97n1Kn

На снимке Константина Михайловича Симонова – военный шофер Паша Анощенко, русский солдат. И ее раненая полуторка (фото - «Красная звезда», 1 октября 1941 г.).

Источник: Солдатский храм

 

Наши партнеры:
 
Кафедральный собор Святых Новомучеников г.Мюнхен