От редакции:
Недавно в конкурсе "Неизвестный Петербург" победил рассказ Игоря Иванова " последний городовой" (другое название "как был убит городовой").  Это рассказ бабушки своему внуку об одном лишь эпизоде того страшного времени. Рабочие - или мазурики как их называет бабушка - убили городового, то есть постового полицейского, который стоял на страже мира и порядка. Страшная картина бесовского действа. Мы писали об этом.
 
И дело не в рабочих. Бесы действуют через людей. Рабочие, офицеры, торговцы, русские, евреи, латыши, комиссары, священники.. - вовсе не важно, как мы называемся. Каждый человек может стать марионеткой бесов. Каждый, кто не защищён. Рассказ этот - хороший повод задуматься о том, что же произошло 100 лет назад и почему это произошло. 
 
Нам могут прислать подобный рассказ про зверства казаков или белых офицеров в те дни. Но дело не в том, как мы называем людей, творящих беззаконие. Дело в том, чтобы понять первопричину этих беззаконий... И сделать правильные выводы. Какие? Об этом в нашем следующем материале.
 
Вообще, 17-й год он такой - особенный год. Год размышления... Народ без верной исторической памяти - не жилец. Дай Бог нам эту память обрести.
 

Как был убит городовой

(рассказ, получивший Первую премию общегородского литературного конкурса «Неизвестный Петербург», посвященного 100-летию революции, включен в литературный сборник "Вперед – заре навстречу")

– Вот это и есть наш дом, в котором я родилась и жила до революции, – сказала мне бабушка, показывая на желто-серую громадину недалеко от Московских ворот.
Шли застойные семидесятые. Мне было тогда 7 лет, а в этом возрасте еще трудно представить, что бабушка тоже была маленькой.
– До революции? – удивился я. – Так ты что, жила здесь при царе?
– При царе, ягодка. И революцию помню. Я ее вот здесь и видела, на Заставской. Нас, малышни, тут было много, так стайкой по дворам и бегали. Вот мы и побежали смотреть, как рабочие убивали городового – так до революции милиционеров называли.
– Зачем же рабочим убивать милиционера?
– Ну, как тебе объяснить, – задумалась бабушка. – Мазурики они были, те рабочие. А городовые за порядком в городе следили. Вот, к примеру, рабочие напьются, начнут озорничать, драться, городовой придет – хвать их за шкирку и в участок. Рабочие их за то и не любили. Пойдем, я тебе кое-что покажу.
Бабушка взяла меня за руку, и мы прошли к дому на другой сто¬роне улицы (сейчас это дом №130 по Московскому проспекту).
Здесь он и лежал, городовой, – указала бабушка на асфальт. – Они ведь как его убивали-то. Схватили, значит, городового и затащили его на крышу. Вот этого самого дома. Шибко над ним измывались – злобу вымещали. А потом, натешившись, так с крыши и сбросили.
Бабушка распростерла в стороны руки и неестественно повернула голову набок.
– Вот так он лежал, в черной шинели, руки раскинул – прям как черный ворон. Глаза закрыты, но живой еще. Кровь горлом так и шла, а он все воздух ртом захватить пытался. Мы маленькие были, глупые. Подбегали к нему смотреть – дышит или уже не дышит.
Я живо представил себе эту страшную картину – гогочущую на крыше толпу, лежащего в кровавой луже человека в черной шинели, а рядом – присевшую на корточки и впервые заглядывающую в лицо смерти маленькую пятилетнюю девочку, мою бабушку.
Мы шли вдоль Московского проспекта, и бабушка продолжала что-то рассказывать. Но я ее уже не слушал. Из головы не выходила история про городового. Сердце сжималось от чувства обиды за человеческую жестокость. И до слез было жалко человека в черной шинели...
– А вот здесь была наша церковка, – сказала бабушка, остановившись возле грязного пустыря.
– Очень красивая была наша церковка – Спасо-Преображенская Московской заставы. Меня в ней крестили. В тысяча девятьсот двенадцатом году. Она как теремочек была. Вот тут алтарь. А там – куполочки.
Бабушка смотрела куда-то в небо, будто и в самом деле разглядывала там свои куполочки. И я посмотрел. Но ничего не увидел. Кроме серого ленинградского небосвода и грязного, усеянного брошенными окурками и пробками, пустыря, на котором очередная троица ханыг уже пристраивалась приговорить бутылку.
– Куда ж она подевалась, твоя церковка?
– Взорвали ее мазурики...
– Мазурики? Те, которые городового?
– Может – те, а может – и другие, – вздохнула бабушка. – Много их было тогда, мазуриков. Вырастешь – все поймешь...

 

Добавить комментарий:

В комментариях не допускаются оскорбления и возбуждение расовой, национальной или религиозной ненависти. Каждый комментатор несет полную ответственность за размещенную им информацию — в ленте блога, сообществах и комментариях.


Security code
Refresh

Помочь добрым делам

Hilfe für gute Taten